Чтение онлайн

Но мать расслышала его шепот и возразила:

— Да ведь на конверт сколько денег тратить, отлежусь я, ничего.

— Пиши, — настойчиво приказал Саша, — как раз еще к автобусу поспеем, передам с кем-нибудь из пассажиров, а может, водитель возьмет, попрошу.

Письмо бабушке взял водитель, и к ночи известие о болезни Татьяны Семеновны с тревогой прочитали все Куликовы.

Всесветный зов — Мама!

Петр Агеевич событий в семье не предчувствовал, и весь день спокойно провел со своим станком. За последние дни он обточил десятков пять черенков. Дальше шло полное просушивание: легкий, гладкий черенок шел в продажу все же бойчее. А о возможных негаданных событиях в семье он никогда и не думал — так у них с Татьяной все хорошо строилось, что сердце никогда ничего не предчувствовало. Из гаража он вернулся только к вечеру и уже по выражению лица сына, открывшего дверь, догадался: что-то случилось. Саша подтвердил:

— Маме было плохо, но сейчас — ничего, — старался сын тут же успокоить отца.

Петр бросился в зал, где еще лежала Татьяна, стал возле нее на колени и, пристально вглядываясь в ее лицо, забросал тревожными вопросами: что произошло? отчего? звали скорую? что сказал врач? купили ли лекарства? Вопросы его были испуганными, чуть ли не паническими — ему еще ни разу не приходилось видеть жену такой больной, он испугался, чувствовал беспомощную растерянность и не знал, что ему в таком случае делать, и спросил:

— Может, нам мать позвать? — он спросил вроде спокойно, однако его слова прозвучали из того вечного зова людей, когда они из несчастья, кличут: Мама!

Татьяна попросила его сесть к ней на диван, взяла его руку в свои влажные ладони, улыбнулась бледными губами и со спокойной веселостью отвечала, что Саша уже отправил письмо в деревню через водителя автобуса, что врач скорой побыл, ничего опасного не нашел, выписал лекарства, и дети их купили, что сердечный приступ у нее случился от глупой шутки Кати, но ее ни в коем разе он не должен винить и даже не делать намека, потом добавила:

— Девочка ни в чем не виновата, напротив, может быть, что мы с тобой виноваты.

— А мы в чем виноваты? Что не умеем украсть, урвать чужое, народное, обмануть, что означает по нонешнему быть предприимчивыми? Так, с этой стороны я больше виноват, один, а не вдвоем мы.

Татьяна крепче сжала его кисти, подтянула их к себе на грудь и, ласково глядя ему в глаза, просяще сказала:

— Милый мой, Петенька, родной, не надо так, нельзя нам между собой искать виноватых. Это такая проклятая жизнь нам навязана… Все нам кажется, что мы виноваты в чем-то, а нас еще и подталкивают к тому. А я про свою вину перед Катей сказала потому, что не перевела ее слова в шутку, не поняла ее, отчего, вообразила нечто недостойное ее и, по существу, оскорбительное для нее. Но я перед ней повинюсь, мы помиримся.

— Ну, хорошо, я тоже перед тобой извиняюсь, а ты, прошу, пойми меня: не могу я быть спокойным и не чувствовать свою ответственность и вину перед вами за свою беспомощность, но пока ничего не могу найти, не могу, не умею себя приспособить. Я прирожден быть заводским, к рукоделию по металлу, руки, голова у меня, ты знаешь, мастеровые, рабочие, но — станочные, в своем деле, ты знаешь, я достиг высшего мастерства. Но, оказывается, натура моя годится работать для общества, а не для себя, там я — мастер, а вот для себя — неумеха, не прилаженный к новым правилам человек, — теперь он взял ее руки и притянул к себе и, глядя на Таню большими, повлажневшими, умоляюще-виноватыми глазами, сказал: — Ты должна меня понять.

— Я понимаю тебя, очень глубоко понимаю, дорогой мой, — высвободила свою руку, взяла его голову, приклонила к себе и поцеловала в лоб. — Только давай уж жить по твоему принципу: не бери близко к сердцу.

Петр улыбнулся слабой, бледной улыбкой и робко произнес:

— Говорить-то я говорю, но это можно тогда, когда жизнь не очень в клещи зажимает. Вот гляжу на тебя: исхудала очень, извелась, издергалась, как же я не могу все это не взять близко к сердцу?.. — опустившись опять на колени, он погладил ее по голове, по щекам, словно передавал ей часть своей энергии, заряд своей теплоты и силы. — Вот бы нам с тобой, когда съездить в санаторий к Черному морю, как когда-то бывало, — и покрутил головой, улыбнулся с каким-то горьким сожалением. — Дураки мы были когда-то: нам профсоюз силой, считай, навязывал бесплатные путевки, а мы отказывались.

— Дети у нас малые были, жалко было оставлять на бабушку, а потом и на машине хотелось поездить и детям землю хотелось нашу показать, и самим мир посмотреть.

— Теперь вот и, край, необходимо тебе в санаторий, а купить путевки — большие тысячи нужны, — не по нас, — поднялся с пола, прошелся по комнате, остановился подле комода против своей карточки. — Не по нас, Петр Агеевич, — сказал своему портрету. Потом подошел к Тане, взял ее на руки с дивана и перенес в спальню на кровать, это все, что нынче он мог сделать для жены.

Но, может быть, это и было то самое важное и самое необходимое, что и излечивало Таню от недугов, полученных от самой жизни, дикой, злой и безжалостной.

Утром Петр детей отправил в школу, а сам остался с Татьяной, не разрешил ей вставать и покормил в постели. Бабушку, мать Тани Надежду Савельевну ждали и не ждали, то есть ждали, такого не могло быть, чтобы после тревожного зова она не приехала. Но не ждали утром, а уже к десяти часам она заявилась, да еще не одна, а вместе с Аней, с невесткой, со своим семейным фельдшером.

Аня, у которой лечебно-диагностического опыта и знаний было не меньше, чем у хорошего врача, тотчас начала хлопотать вокруг Татьяны. Она внимательно общупала и обслушала ее, подтвердила диагноз доктора скорой, но от вызова участкового врача отказалась, а напротив, сказала, что он не нужен, смело посадила больную в кресло и разрешила потихоньку ходить по квартире под наблюдением матери и пока не заниматься делом. Вместе с матерью стала поить Татьяну разными привезенными настоями из трав, кореньев и цветов. Надежда Савельевна превосходно знала все травы и другие растения, которые природа приготовила людям для избавления от недугов, и Аню научила многому. Так что различные снадобья Аня готовила уже сама.

Аня уехала вечерним автобусом, посчитала свое присутствие дальше не нужным, да и мужчин одних жаль было оставлять без присмотра. А у Татьяны к вечеру и краска на щеках заиграла. Надежда Савельевна, прежде чем отпустить Аню, увела ее на кухню, подальше от Тани, и все с подробностями расспросила про сердце Татьяны. Аня успокоила мать, она считает, что Таня просто-напросто извелась от нервной усталости и что будет хорошо, если они увлекут ее летом, на каникулах детей, да еще вместе с Петром Агеевичем, к ним в деревню и поместят в колхозный профилакторий, где она сможет отдохнуть и подлечиться лучше, чем в любом санатории. А их профилакторий, по признанию, и есть санаторий высшего класса на лечебной базе колхозной больницы.

После откровенного разговора с Аней, которая для нее была высшим медицинским авторитетом, Надежда Савельевна отпустила в себе свои вожжи и к своему внешне спокойному, уверенному поведению тотчас добавила веселого радостного тона, говоря, что просто подвернулся для нее лишний случай погостевать у дочери и побыть в ее семье, поглядеть на зятя и внуков, поугощать их деревенскими кушаньями, а такие гостинцы у них в хозяйствах всегда наготове. Так негаданно выпала у них возможность побыть вдвоем. И на несколько дней пошли разговоры у них как между матерью и дочерью и, хотя от общей жизни никак нельзя было уйти, их женские беседы шли в спокойном течении, какие должны быть между матерью и дочерью, уже тоже матерью.