Чтение онлайн

Никогда Ветка не думала, что дойдет до такого унижения — стоять под Нинулиной дверью и мучиться от желания нажать кнопку звонка, чтобы увидеть хоть и не очень доброжелательное, но все-таки не очень уж враждебное лицо человека, который ничего не знает ни о глупом ее побеге, ни о том, что она собирается вогнать в гроб родную мать.

Ветка пригладила волосы, придала лицу равнодушное, даже беспечное выражение и позвонила.

Дверь открыла сама Нинуля. Вид у нее был странный — волосы распущены по плечам, а на голове красовалась картонная корона, оклеенная серебряной бумагой. Из-под короны до самого пола, окутывая Нинулю с ног до головы, свисала длинная тюлевая занавеска.

— Это что? — спросила Ветка, не поздоровавшись, потому что у них с Нинулей не было принято здороваться, им казалось, что это дружеское «здравствуй» необоснованно приблизит их и к дружеским отношениям. — Ну и фигура!

— Уже приехала? — удивилась Нинуля. — Проходи, чучело! Проходи, пока дома никого нет.

Она закрыла за Веткой дверь, не сразу выпростав из-под своего покрывала руки, и на Ветку пахнуло давней комнатной пылью. Занавеску Нинуля явно выудила из бака с грязным бельем или только что содрала с окошка в кухне.

— Ну? С какой стати ты так вырядилась? — спросила Ветка, когда они прошли в Нинулину комнату.

— А вот! — сказала Нинуля полузагадочно, протягивая Ветке тетрадь в розовой обложке. — Пьеса! Новогодняя! Тамара Ивановна сказала, что если Таня Копейкина в этом году в кружок ходить не будет, то мне Метелицу отдадут играть. Я рослая. А Метелица — почти главная роль. Там она такой монолог читает — жуть, мороз по коже!

— Тебе Метелицу? Такой черномазой? — возмутилась Ветка. — Я тоже рослая. И я светлая. И я танцую лучше!

— А там твои таланты не потребуются, там монолог читать надо!

— Ну и прочитаю!

— Мне эту роль обещали! И я ее уже выучила!

— А Таня Копейкина ходить в кружок все равно будет! И Тамара Ивановна твоя все равно одна ничего не решает!

— А вот решает!

— А вот не решает!

Может быть, Ветка и не была бы такой принципиальной, если бы не недавняя обида за мисс Зорьку. После провала с мотыльком уступить еще и Нинуле, которая была ничуть не лучше Ветки, а танцевала даже хуже ее, было бы еще одним позорным унижением.

— Твоя Тамара Ивановна — вредина!

— Да что ты именно к моей роли привязалась? — возмутилась Нинуля. — Там и другие роли есть!

— Дед-Мороз небось?

— Лиса есть, Баба-Яга есть…

— Да ведь это все из твоего репертуара! Нинуля, дорогая! Такое амплуа не по адресу пошло!

Тут они обе расчихались от пыли, которую Нинуля, войдя в роль, в гневе разметала со своего одеяния.

— Распылилась! — презрительно сказала Ветка, отчихавшись. — Можешь сказать своей Тамаре Ивановне, что она вредина! Такой вредины еще не встречала!

Она выбежала из Нинулиной квартиры и уже на лестнице услыхала, как в прихожей, у самой двери, Нинуля назло ей раскатисто-громко продекламировала кусок жуткого монолога:

«Хорошая роль, — грустно подумала Ветка, спускаясь по лестнице во двор. — Конечно, лучше той, мотыльковой».

Она знала, что роль Метелицы ей не получить никогда. С руководительницей драмкружка, которая к тому же была еще и преподавательницей физики у них в классе, у нее сложились весьма странные отношения.

Когда год назад они приехали в этот город и им дали квартиру в прекрасном доме на девятом этаже с видом на реку, на третий день их мирного житья в этом доме произошла совершенно непонятная, даже таинственная, как показалось Ветке, сцена на площадке у лифта.

Возвращаясь всей семьей с Набережной, они у лифта столкнулись нос к носу с Тамарой Ивановной. Ветка тогда еще не знала, что эта незнакомая женщина, живущая на восьмом этаже вместе с двумя взрослыми сыновьями, и есть руководительница их школьного драмкружка да еще вдобавок и преподавательница физики.

Веткин отец и Тамара Ивановна как-то странно и пристально всмотрелись друг в друга, как-то странно потоптались у раскрывшейся двери лифта под недоумевающими взглядами матери, Ирины и Ветки, потом вроде бы хотели что-то друг другу сказать… А потом Тамара Ивановна вдруг круто развернулась и пошла вверх по лестнице пешком.

— Ты знаешь эту женщину? — почти крикнула мать, когда отец наконец-то вошел в лифт, где они втроем давно его ждали. — Ты ее знаешь? Кто она?!

Отец помедлил с ответом, потом нажал на кнопку девятого этажа, не сразу нащупав ее, хотя отыскать ее было проще простого, потому что девятый этаж был последним, а потом точно таким же тоном, каким сказал когда-то Ветке, что никто не ждал их в далеком Неизвестном, когда они шли через поля, произнес:

— Нет. Этой женщины я не знаю.

Ну а потом Ветке стало казаться, что Тамара Ивановна к ней придирается на уроках. Во всяком случае, она до обидного долго не могла запомнить такую простую и легкую ее фамилию. Остановив на Ветке взгляд, она каждый раз, вызывая ее к доске, говорила:

— К доске пойдет Васильева.

Ветка, уже зная, что вызывают ее, не трогалась с места.

— Васильева! К доске! — повторяла Тамара Ивановна и терпеливо ждала.

Ждала, пока ей не подсказывали Веткину фамилию.

— Ах, прости, пожалуйста! — восклицала Тамара Ивановна, и ее маленький белый шрам на щеке пониже виска розовел от смущения. — Что-то я тебя все путаю… Иди к доске, Петрова.

Ветка шла к доске и, злясь, отвечала плохо. Неужто так трудно запомнить, что она — Петрова? Василий есть Василий, а Петр есть Петр! Петр Великий!

В конце концов, в Веткины мозги запало неприятное, даже ужасное подозрение… А вдруг это первая жена отца, с которой он не смог ужиться? А может, и не первая, а вторая? А вдруг — третья? Не зря же тетя Валя все время намекает!

То, что отец и Тамара Ивановна знали друг друга, не вызывало никаких сомнений ни у матери, ни у Ирины. А у Ветки тем более! Особенно после того, как она однажды, поднимаясь по лестнице на девятый этаж пешком, увидела своего родного отца у двери в квартиру Тамары Ивановны. Он стоял у двери, курил и вроде бы собирался позвонить. Затаившись, Ветка прошпионила за ним до конца. Он стоял у двери долго, выкурил две сигареты, но так и не позвонил.

На улице накрапывал дождик, в лад грустному Веткиному настроению. И дорога — и домой, и к борщу, и даже к Нинуле — была перекрыта.