Чтение онлайн

И Ветка, укрывшись от своего позора под теплым атласным одеялом, переживала свое предательство до самого утра, уже почти на рассвете твердо решив, что утром с первым автобусом надо ехать в Каменск.

Но еще до того, как она проснулась, в квартире раздались голоса, захлопали двери, зашумел электрический самовар, который включали только по праздникам, запахло персиками, апельсинами и еще чем-то южным.

Вернулись домой родители. Вернулись раньше времени — то ли потому, что соскучились по своим ненаглядным дочкам, то ли потому, что переругались, то ли потому, что решили взять свое настрадавшееся дитя пораньше из пионерского лагеря.

От этой мысли Ветка растрогалась, расхлюпалась, почувствовала себя совсем маленьким ребенком, несправедливо обиженным какой-то зловредной Евфалией Николаевной. И тут еще вспомнилось, что ведь на нее, на Ветку, было оставлено именно до сегодняшнего дня интернатское имущество, а она бросила его на произвол судьбы, и его, может быть, уже растащили по кирпичикам.

Уткнувшись носом в отцовский пиджак, висевший в прихожей и пахнущий так знакомо сигаретным дымом и еще вагоном, она так долго всхлипывала, что отец, подойдя к ней, взял ее за плечи и притянул к себе.

Когда Ветка плакала и не жаловалась, он никогда не спрашивал, что случилось. Догадывался — значит, у Ветки была очередная стычка с Ириной. И Ветка понимала, что ему трудно вмешиваться в это, все-таки Ирине он не родной отец. Но на этот раз отец ошибался, ведь он не знал, что всему виной была какая-то таинственная Евфалия Николаевна, которая взяла и ни с того ни с сего уехала из Каменского интерната, оставив девочку Настю наедине с ее бедой. На пеньке… Отец был таким добрым, таким умным, таким великодушным и никогда никого не обижал. Может быть, потому, что он был детским врачом? А может быть, просто потому, что все высокие и широкоплечие люди такие? Это Ветка знала из кино и из книг, и ее отец не был исключением. Она старалась подражать ему и быть такой же доброй, веселой и великодушной. И была такой, когда всякие неблагоразумные обстоятельства не мешали.

Но девочку на пеньке над глубоким оврагом, в беде, он, несмотря ни на какие самые неблагоразумные обстоятельства, никогда не оставил бы. Он многое прощал людям. Но никогда никому не прощал лишь одного — предательства.

К Веткиному счастью, ни матери, ни отцу Ирина ничего не сказала, неожиданно для Ветки, а может быть, и для самой себя проявив вот такое благородство, за что Ветка была ей очень благодарна, подозревая, впрочем, что молчание Ирины в какой-то степени связано с теми затрещинами, которые Ветка от нее получила, — никто у них в семье никогда не поднимал ни на Ветку, ни на Ирину руку… Так или иначе, но Ветка даже на какое-то время перестала бурно реагировать на ее замечания и в знак благодарности терпела их молча, она была даже согласна еще на пару затрещин. Мать предположила, что у Ветки, может быть, переходный возраст уже кончился, иначе чем же можно объяснить такое примерное ее поведение. Это было сказано отцу, а Ветка подслушала. Она вообще умела хитро и незаметно подслушивать. Та тихая, совсем бесшумная походка, которую она выработала в хореографическом кружке, позволяла ей подкрадываться к любой закрытой двери бесшумно, по-кошачьи. Впрочем, разговоры о детях между отцом и матерью велись не так часто. Отец считал, что у них очень хорошие дочери, что тревожиться за них нечего, и обычно все материнские жалобы, на Ветку наталкивались на такое спокойное выражение его лица, что и самой Ветке становилось спокойно-спокойно за себя. Так спокойно, что даже о двойках по географии забывала и готова была идти пешком хоть в Альпы, хоть в Апеннины.

Холодноватое спокойствие отца, однако же, не всегда возвращало в дом умиротворение, нарушаемое обычно нашествиями тети Вали с ее могучей армией доказательств и улик. Мать часто вспыхивала без причины, сердилась, говорила отцу что-нибудь обидное. И он тогда — может быть, чтобы успокоить свои бедные нервы, — начинал что-нибудь насвистывать. Чаще всего это:

Но никогда отец не насвистывал и никогда не пел он ту песню о веселых селах. Никогда не вспоминал тот утренний иней на полях.

Сентябрь пришел солнечный. Небо было бирюзовое и прозрачное, как нежное шелковое покрывало. И уже не хотелось, чтобы приходила зима с сугробами, а тем более дождливая осень с серыми туманами. Все было светло и празднично.

А Ветка все мучилась. Мучилась и страдала, вспоминая про Настю. В школьном буфете она не могла смотреть ни на пирожные, ни на коврижки. Даже в день рождения Ирины она не ела любимый домашний торт, испеченный матерью. Это было что-то похожее на обет. Но во имя чего и до каких пор? Школа была наполнена осенними запахами. Пахло масляной краской, кожей новеньких портфелей, поздними цветами, свежей типографской краской учебников и географических карт. От классной руководительницы Екатерины Алексеевны пахло духами, от Нинули тоже. Нинуля хвасталась, что у ее духов очень редкое и интересное название — «Последний шанс». Это было не очень подходяще в данный момент для Нинули, потому что никаких шансов у нее уже не оставалось — Таня Копейкина в кружке осталась, и роль Метелицы с жутким монологом уже поджидала ее.

Первая репетиция драмкружка была назначена на двадцатое. Ветке повезло — ей досталась хоть и маленькая, но все-таки самостоятельная роль Распутицы, которая из-за козней Бабы-Яги является в новогоднюю ночь, чтобы помешать Деду-Морозу приехать на праздник. Нинуля же должна была сидеть внутри проволочного каркаса, обтянутого марлей, и изображать совсем безголосый сугроб. Но зато в конце спектакля ей предстояло вместе с другими такими же сугробами брать в окружение положительного героя, которого изображал Вовка Потанин.

А Вовка уже не был похож на Тома Сойера. Оттого, наверно, что вырос за лето, укоротил свои кудрявые волосы и соломенной шляпы на нем теперь уже не было. Ветка мучилась и страдала еще и из-за того, что никак не могла припомнить, на кого же теперь из книжных героев он похож. Мучилась и страдала она все время, пока сидела за кулисами маленькой школьной сцены, дожидаясь своего выхода…

В зале, окна которого были занавешены плотными синими шторами, стоял синеватый полуночный полумрак, а сцена была освещена ярким солнечным светом. Большое окно, которое пришлось на долю сцены, занавешено не было. У этого солнечного и такого по-праздничному светлого окна и сидела Ветка, страдая и урывками, в перерывах между страданиями, повторяя шепотом свою коротенькую роль:

Вовка избегал ее. Она смутно догадывалась, что виноват здесь ее бедный мотылек. Не надо было заставлять его ходить за ней и размахивать сачком. «Разольюсь, прольюсь по свету…» Если бы не было этого несчастного мотылька! И если бы не было этой длинноногой Таньки Кривошеевой! «Я пройдусь по белу свету и найду я Таньку эту… А я Вовку не люблю, а я Вовку затоплю…»

— Распутица! В чем дело? Где Распутица?

— Петрова!

От неожиданности Ветка не сразу сообразила, что ей надо делать и что говорить.

Она остановилась посреди сцены и не сразу пришла в себя после страданий. Во всяком случае, когда она открыла рог, чтобы произнести первую фразу своей роли, она мысленно была все еще там, за кулисами, и все еще страдала.

— Я пройдусь по белу свету!..

— Тихо-тихо! — перекрыла своим звонким, почти мальчишеским голосом общий хохоток Тамара Ивановна. — Послушай, Распутица! Почему ты еле выползла на сцену? Так нам не интересно, нам скучно. Войди в роль! Ты — коварная и злая. И пока, кстати, не очень известная нам личность. И тебя никто не ждал, а ты сваливаешься как снег на голову.

«Ишь ты! — подумала уже пришедшая в себя Ветка. — Своим опытом хочет поделиться».

— Кстати, почему ты, дорогая моя, не выучила роль? Ах, маленькая для тебя? Ты бы хотела сыграть Снежную Королеву?

— Хотела бы! — сказала Ветка с вызовом, кажется уже входя в роль Распутицы. — Я не хочу сваливаться как снег на голову. Мне это не нравится.

— Не нравится — дадим роль Лужи, будешь в хоре. А ну, давайте все заново. Выход!

Лучше бы уж сидеть сугробом вместе с Нинулей и брать в окружение Вовку.