Чтение онлайн

Вера тихонько отвернулась, глаза ее были мокры от слез, но в лице, все еще потрясенном, уже пробивалась, бродила несмелая улыбка. «Милый, с тобой мне не страшно…»

День отъезда Петра быстро приближался, и Вера старалась совсем не отлучаться из дому. Евдокия сама вызвалась приносить ей дневную норму шитья и уносить готовое белье в мастерскую. Вера шила на своей машине. И еще ей непременно нужно было связать и сшить кое-что и для Петра.

Так и пролетела незаметно за хлопотами и разговорами короткая неделя, и пришел час расставания.

Петр сказал, что уезжает надолго, очевидно до конца войны.

Они почему-то не сумели как следует рассчитать время и пришли на перрон всего за несколько минут до отхода поезда. Прощанье вышло до того коротким, что Вера растерялась и только смотрела на Петра теми самыми «ранеными» глазами, каких он так страшился. Он поцеловал ее и шагнул на ступеньку вагона, потом вернулся и опять поцеловал, очень крепко, и шепнул ей:

— На всякий случай, Веруша… помни меня.

Она кивнула головой и, стараясь улыбнуться, помахала платочком. Рядом с ней безудержно плакала и по-ребячьи шмыгала носом какая-то молоденькая женщина. Это было очень заразительно. Но вот скрылся последний вагон, и Вера, словно в тумане, пошла по перрону, тихо плача, сталкиваясь со встречными.

— Помни меня, помни меня… — шептала Вера, сжимая сумочку.

Она вышла на вокзальную площадь, остановилась. Кончился ее праздник. Снова она будет — как и многие тысячи других женщин — жить надеждой и ожиданием, жить «от письма и до письма»… Но плакать не нужно.

Уже припекало немножко, хоть и было непозднее утро: лучи солнца еще лежали на крышах, и пахло пылью, едва прибитой утренней поливкой.

Впереди был долгий день и одиночество. Вере не хотелось идти домой, по крайней мере сейчас. И она пошла в госпиталь. Как живет без нее четвертая палата — Иван Иваныч, Толя, бедный Бесо?

Через полчаса Вера нерешительно остановилась у подъезда. Не рано ли она войдет в палату? Был ли обход врачей?

Пока она раздумывала, из двери выбежала запыхавшаяся сестра-хозяйка. Она устремилась куда-то во двор и уже на ходу крикнула Вере:

— Здравствуйте, Соколова! Вашу четвертую палату расформировывают, ступайте проститесь!

И Вера испуганно ринулась к дверям. Четвертая палата, ее раненые… как же это так? Торопясь, она натянула на себя бязевую рубаху и взбежала по лестнице.

К счастью, раненые были еще на месте, взбудораженные и погрустневшие.

Она села, как всегда, около Ивана Иваныча, через силу улыбаясь и еще не совсем понимая, какая потеря ее постигла.

— Мы боялись, вы не успеете. Привыкли мы к вам, Вера Николаевна, — сказал Иван Иваныч.

Вера видела, как Васенька серьезно кивнул головой: «Да, очень привыкли», — и Максим глянул на нее слегка испуганно и жалостно.

— Прощальный обед у нас вчера был, — добавил Иван Иваныч. — Фронтовые двести грамм горяченького каждому выдали, врачи приходили, за ручку прощались. Потом остались мы одни, выпили за здоровье друзей-товарищей, которые еще бьются там, на передовой, и… чего греха таить, поплакали, Вера Николаевна. Так-то вот!

Вера не нашла ответных слов и слушала молча, опустив голову. Ивану Иванычу снова не повезло: его направили в Сибирь. А Максима как раз назначили в родную его Рязань! Васенька уезжал под Москву и вскоре надеялся встать на костыли, чтобы отправиться к себе в Пензу. Один Бесо оставался в Москве, его переводили в другой госпиталь. Толя назначен был в часть выздоравливающих бойцов.

Вера записала домашние адреса Ивана Иваныча, Васеньки и Максима. Все пятеро записали адрес Веры.

Потом наступило самое трудное — прощание. Иван Иваныч встал с постели и, держась на одной ноге, обнял ее и троекратно поцеловал: Максима она поцеловала сама. Толя и Васенька долго трясли ей обе руки. Наконец она остановилась около Бесо. Он пристально взглянул на нее и протянул худую руку.

— Не забудьте Бесо, — шутливо сказал он.

— Если вы захотите, Бесо, я… — зашептала она, почему-то затрудняясь в словах. — Если вам понадобится… напишите мне… я приду… сейчас же… мне это совсем нетрудно.

— Хорошо. Если…

— Ну да!

И вот она очутилась одна, на далекой окраинной улице. Дома здесь низенькие, старинные, с раскрытыми окнами, булыжник светлел от солнца, и вся улица наполнена была ребячьим гамом и пением радио, то и дело прерываемым грохотом трамваев.

По радио играли на баяне и пели протяжный и очень грустный вальс «В прифронтовом лесу». Он появился недавно, но Вере почему-то казалось, что она слышала его еще в детстве. Только слова были совсем новые.

…Раненые бойцы забудут Веру скорее, чем она их забудет. Госпиталь оказался для нее самой таким нужным, таким значительным! Она так убита расставанием с бойцами, а ведь пришла-то она к ним всего три недели тому назад. Они могли встретиться ей и могли не встретиться — эти незнакомые, чужие люди.

…Нет, какие же они ей чужие? Встретит ли она еще хоть одного человека, похожего на Ивана Иваныча Воронова? Или на Васеньку? А Максим? Как радовалась она его выздоровлению! А Толя?

Вера замедлила шаги и вдруг остановилась. Ее поразило воспоминание, до того яркое, беспощадно отчетливое, что она зажмурилась и выставила перед собой руки, как слепая. Так вот кого напоминал ей Толя тогда, в палате, в тихий час: бедного ее мальчика Леню — тоже влюбленного, милого, нелепого… И это ведь в последний раз видела она тогда Леню, в последний раз…

Подруга… У Лени была подруга.

Вера неуверенными шагами двинулась вперед по широким плитам тротуара. Ей отчетливо припомнился квадратный, асфальтовый, без единой тени двор школы, где тогда помещался призывной пункт, Леню в серой блузе десятиклассника и с рюкзаком за спиной, возбужденного, рассеянного, словно оглохшего. Она смотрела на его лицо, розовое от жары, в серые хмуроватые глаза — и никак не могла понять, почему он такой рассеянный и отвечает ей невпопад. И вот все объяснилось, когда во двор легко вошла высокая, тонкая девушка в шуршащем плаще. Она была голубоглазая, статная, выше Лени. Он кинулся к ней с такой поспешностью, что рюкзак у него неловко съехал набок. Девушка терпеливо оправила ремни, взяла его за обе руки и залилась нежным румянцем, Вера увидела, что большие, твердые голубые глаза ее полны слез.