Чтение онлайн

Леня исподлобья смотрел то на девушку, то на мать, стоявшую в стороне, — и Вера все поняла, покорно подошла к ним, пожала девушке руку («Таня», — назвалась та), сказала что-то о лепешках, забытых дома на столе, и ушла со двора. Надо дать им проститься, она была здесь лишней. Странное чувство, помнится, владело ею.

— Вырастила, женится скоро, — с удивлением и с гордостью бормотала она, машинально шагая по широкой улице.

Она пришла к школе через час или полтора и едва не упала на раскаленный асфальт: пыльный двор пуст. Воинскую часть, где был Леня, неожиданно отправили на вокзал.

Так Вера и не увидела и никогда больше не увидит своего сына. А фамилии Тани и адреса она тогда не спросила…

Вера поднималась по кривым, почти незнакомым ей переулкам. Воспоминание постепенно отходило и уже не жгло, не мучило. Она снова увидела солнечную улицу и ребятишек, которые, перекликаясь, бежали в одну сторону. Радио уже не пело, и прохожих становилось больше и больше. Все они спешили и были чем-то необычайно возбуждены..

— Немцев ведут!

— Давно уже, с самого полудня!

— По радио про это предупреждали! — слышала Вера вокруг себя.

Она тоже невольно прибавила шагу и, догнав какую-то маленькую старушку в черном, осторожно спросила, что здесь происходит.

Старушка подняла на нее темные глаза в вялых мешочках век и почему-то сразу закричала:

— Видела, видела, сама видела! Я там живу, около «Динамо». Двадцать аль тридцать, милая, немецких генералов повели… Один длинен, чисто журавль, в глазу стеклышко держит…

Старушка, переваливаясь, бежала вперед и зычно выкрикивала слова. Вера едва успевала за ней.

— Куда их повели, бабуся? О чем это вы? — бестолково спрашивала она, заражаясь настроением тревожной напряженности.

— Они у меня внучонка зашибли, горбатеньким теперь растет, — один-единственный внучонок, — а дочку в Германию угнали… Я хоть здесь с ними поквитаюся!

Вера теперь и сама смутно вспомнила, что и вчера и сегодня во дворе и на вокзале говорили что-то о пленных немцах. Она, занятая проводами мужа, не прислушалась к этому внимательней.

Старушка мельком взглянула в растерянное лицо Веры и всплеснула руками.

— Ай не знаешь? Дочка-а, а ведь немцев сейчас через Москву гонят… пленных. Тысяч больше ста, по радио оповещали.

— Где гонят? — спросила Вера, и сердце у нее замерло.

— Да вот тут, по Садовой. Бежим скорее, дай-кось я тебя под ручку возьму! А то ноги-то у меня старые, не несут.

Вера сама взяла старушку под руку и почти поволокла ее, оберегая от людской толчеи.

— Бабуся, а как вы расквитаетесь с ними? Чего же вы сделать-то можете?

— А ничего. Мысленно, дочка, шепотком. Я ведь по-своему, по-старушечьи, располагаю: прокляну! В молитвах прокляну, анафеме предам, чтобы у него, у фашиста, кровь свернулась, чтоб…

Старушка, тяжело дыша, жалобно взглянула на Веру.

— Я, может, на отдельные жилки разорвала бы его своими руками, да ведь… — старушка вздохнула с покорностью, — не велит ничего такого власть. По радио говорили: соблюдайте, дескать, граждане, спокойный порядок.

Обе они устали, когда впереди наконец показалась широкая и людная Садовая. Плотная, неподвижная толпа запрудила тротуар вплоть до самых домов. В открытых окнах, на крышах и даже на фонарных столбах стояли, сидели, висели люди.

Вера поднялась на цыпочки, вытянулась, но все равно ничего не увидела, кроме голов зрителей.

Здесь, где остановилась Вера, у крыльца с каменными львами, шел сдержанный разговор.

Старушка, рассказавшая Вере о горбатеньком внуке, сновала и сновала позади толпы и даже как-то подпрыгивала. Зрелище ее беспомощности и отчаяния было нестерпимо. Вера подошла к ней, взяла за руку и, раздвинув толпу, с такой решительностью протолкнула перед собой старушку, что обе они внезапно очутились впереди и замерли на месте.

Во всю ширину улицы, между двух глухо молчащих людских толп, вяло и нестройно колыхаясь, текла колонна пленных. Люди стояли плотной стеной, смотрели на немцев и молчали. Так был найден единственно нужный, достойный народа ответ: это был приговор, какого жаждала бабушка-горбатенького мальчика.

Вера сразу сердцем поняла и приняла нужность и цепенящую силу этого молчания.

У народа нет слов для вас, презренные, мы казним вас молчанием.

Сперва Вера не различала лиц пленных, а видела только общее колыханье этого потока, мутного, пыльного, ползущего под высоким и ясным небом. Сделав над, собой усилие, она взглянула в лица немецких солдат и без труда встретилась с ними взглядом. Невероятно близкое расстояние отделяло ее от них! На нее, на ее соседей, на дома, облепленные народом, на московское небо смотрели глаза, безразлично белесые и пустые или затаенные.

О, какая безбрежная река злобы текла сейчас мимо Веры! Который из этих солдат стрелял в Леню и убил его?..

Она вся дрожала, так, что у нее стучали зубы, и в ней уж закипали слезы. Но ведь нельзя же было заплакать на виду у немецких солдат! Она выпрямилась, но стала смотреть под ноги пленным.

И вдруг вся эта темная толпа как бы косо приподнялась в воздухе и, заслоняя собой свет, начала валиться на Веру. Она невольно попятилась, вскрикнула, пошатнулась. Все вокруг нее потемнело, она протянула перед собой руки, с ужасом ища опоры. Кто-то поддержал ее за плечи, она сделала несколько неуверенных шагов и почувствовала, что ее сажают на что-то твердое и холодное. Это были, кажется, ступени крыльца, того самого, со львами.

— Вам дурно, гражданка? — донесся до Веры женский голос.

— Да, немного, — сказала Вера, все еще слепая от головокружения. — Это пройдет.

Свет и звуки постепенно возвращались к ней, и скоро она разглядела стоящую над ней немолодую женщину с кирпичным от жары, озабоченным лицом.

— Вы совершенно зря, гражданка, так утруждаетесь. — Женщина доверительно понизила голос: — Небось не напрасно тошнит-то? Поберегли бы себя…

Веру словно ветром подняло на ноги. Бледная, с трудом сдерживая внезапную дрожь, она глядела на женщину широко раскрытыми глазами. И тогда, в мастерской, такая же была с ней дурнота. И еще давным-давно, когда она носила Леню…

— Да, Да! — громко сказала она.

Женщина понимающе взглянула на нее и отошла.

Вера встала позади всех, крепко сцепив пальцы и странно улыбаясь. На нее никто не смотрел, и она одна пережила несколько сияющих, нестерпимо радостных мгновений.

С какою решительностью, с каким испугом отвергла она робкую надежду, которую заронили в нее памятные слова Галиной бабушки! Невероятным казалось ей тогда счастье нового материнства на пепле материнского же вечного горя…

И все-таки тайное желание жило в ней, росло, овладевало ею. И вот теперь она уже не сомневалась: всем своим зрелым и сильным телом женщины она чувствовала, что дитя зародилось в ней, желанное, предсказанное, н е о б х о д и м о е, как дыханье, как утренний свет.