Чтение онлайн

Не раз она собиралась бежать к товарищам сама и сказать им; она чувствовала себя немного лучше. Но какая от этого польза? Она назвала всех Букеру. Не может он поступить как иуда с нами, бедняками... Просто не может!

– Тетя Сю!

Это Ева! Сердце ее подскочило от тревожной радости. Не отвечая, она поднялась на ноги и захромала навстречу Еве. В открытую дверь на фоне косого дождя она видела лицо Евы, которое светило белизной, попадая в скользящий луч прожектора. Она хотела окликнуть Еву, но передумала. Господи, помоги мне! Ведь надо ей сказать про Джонни-Боя... Господи, не могу!

– Тетя Сю, вы здесь?

– Входи же, деточка.

Она обняла Еву и долго прижимала ее к себе, не говоря ни слова.

– Господи, я так рада, что ты здесь, - сказала она наконец.

– Я думала, с вами что-нибудь случилось, - сказала Ева, высвобождаясь.
– Я увидела, что дверь открыта... Отец велел мне вернуться и переночевать у вас...
– Ева замолчала, вглядываясь.
– Что случилось?

Она была так полна тем, что Ева с нею, что не поняла вопроса.

– А?

– Шея у вас...

– Это пустяки, детка. Идем в кухню.

– Шея у вас в крови...

– Шериф был здесь...

– О, идиоты! Что им от вас понадобилось? Я бы их просто убила! Честное слово, убила бы!

– Это пустяки, - сказала она.

Она обдумывала, как сказать Еве про Джонни-Боя и Букера. Подожду еще немного, решила она. Теперь, когда Ева была здесь, страх уже не так угнетал ее.

– Давайте я перевяжу вам голову, тетя Сю. Вы ранены.

Они пошли в кухню. Она сидела молча, пока Ева перевязывала ей голову. Ей уже лучше, она подождет еще немножко и скажет Еве. Пальцы девушки бережно касались ее головы.

– Здесь болит?

– Немного болит.

– Бедная тетя Сю!

– Это пустяки.

– Джонни-Бой приходил?

Она колебалась.

– Да.

– Он пошел сообщить остальным?

Голос Евы звучал так спокойно и доверчиво, словно в насмешку. Господи, я не могу сказать девочке...

– Вы ведь сказали ему, тетя Сю?

– Д-да...

– Ну вот! Это хорошо! Я сказала отцу, что беспокоиться не о чем, если Джонни-Бой уже знает. Может быть, все еще уладится.

– Надеюсь...

Она не выдержала - она терпела сколько могла и вдруг заплакала в первый раз за этот вечер.

– Перестаньте, тетя Сю! Вы всегда были такая храбрая. Все еще уладится.

– Ничего не уладится, деточка. Видно, свет не для нас создан.

– Если вы будете так плакать, я тоже заплачу.

Она силилась перестать. Нет, нельзя так вести себя при девочке... Совсем недавно ей было так нужно, чтобы Ева верила в нее. Она смотрела, как девушка достает сосновые сучья из-за плиты, разводит огонь, ставит кофейник.

– Хотите кофе, тетя Сю?
– спросила Ева.

– Нет, милая.

– Выпейте, тетя Сю.

– Налей чуть-чуть, милая.

– Вот умница. Ах, да, да, я забыла, - сказала Ева, отмеривая ложечками кофе.
– Отец велел сказать, чтоб вы были поосторожнее с этим Букером. Он предатель.

Она не шевельнулась, ничем не проявила волнения, но, когда Ева произнесла эти слова, все у нее внутри словно обмякло.

– Отец сказал мне, как только я пришла домой. Ему дали знать из города.

Она перестала слушать. Она чувствовала себя так, как будто ее вытолкнули на самый край жизни, в холодную тьму. Теперь она знала, что это было, когда она подняла глаза, выйдя из тумана боли, и увидела Букера. Это был образ всех белых и страх, неразлучный с ними, преследовавший ее всю жизнь. И вот во второй раз за эту ночь осуществилось то, что она предчувствовала. Она только повторяла себе: не нравился он мне, видит бог, не нравился! Говорила я Джонни-Бою, что это кто-нибудь из белых...

– Вот, выпейте кофе...

Она взяла чашку, ее пальцы дрожали, и горячий кофе выплеснулся на платье, на ноги.

– Простите, тетя Сю!

– Ничего, - сказала она.

– Подождите, я примочу ожог чем-нибудь.

– Мне не больно.

– Вы чем-то расстроены, тетя Сю.

– Нет, милая.

– Хотите еще кофе?

– Нет, мне больше ничего не надо, Ева.

– Ну встряхнитесь же. Не надо так...

Они замолчали. Слышно было, как Ева пьет кофе. Нет, она не скажет Еве: кроме Евы, у нее никого не осталось. Но надо же сделать что-нибудь, как-нибудь, все же надо. Она все равно пропала, а сказать Еве про Букера и Джонни она не в силах, это было бы просто бессовестно. Она хотела остаться одна, хотела без чужой помощи справиться с этим.

– Ложись, милая. Ты устала.

– Нет, я не устала, тетя Сю.

Она слышала, как донышко пустой чашки звякнуло о плиту. Надо заставить ее лечь! Да, Букер передаст имена товарищей шерифу. Если б только можно было его остановить! Вот решение, вот цель, вот яркая звезда, взошедшая на заре новой надежды. Скоро, через каких-нибудь полчаса, Букер доберется до Фоли-Вудса. Верно, пойдет дальней дорогой, ведь ближней он не знает. Я могла бы перейти речку вброд и обогнать его... А что делать потом?

– Ева, милая, ложись спать. Мне теперь лучше. А тебе нужно отдохнуть.

– Я не хочу спать, тетя Сю.

– Я знаю, что для тебя лучше. Ты устала и промокла.

– Мне хочется посидеть с вами.

Она заставила себя улыбнуться и сказала:

– Не думаю, чтобы они что-нибудь сделали Джонни-Бою.

– Правда, тетя Сю?

– Разумеется, милая.

– Мне хочется подождать вместе с вами.

– Это уж моя забота, милая. Для того и созданы матери, чтобы дожидаться детей.

– Спокойной ночи, тетя Сю.

– Спокойной ночи, милая.

Ева потянулась и вышла из кухни, она смотрела ей вслед; скоро зашуршала маисовая солома в матрасе, значит, Ева легла. Она осталась одна. Сквозь щели в плите она видела, как гаснет огонь и покрывается серым пеплом, в комнате опять становилось холодно. Желтый луч прожектора все еще скользил мимо окна, и дождь по-прежнему барабанил по крыше. Да, она осталась одна, она сделала это ужасное дело одна, и выход должна найти тоже одна. И, словно вкладывая перст в язву, она припомнила ту минуту, когда бросила вызов шерифу, когда крикнула, чтобы почувствовать свою силу. Она отдала Сэга, чтобы спасти других, она отпустила Джонни, чтобы он спас других, а теперь, в минуту слабости, порожденной сознанием силы, она потеряла все. Если бы она не окликнула тогда шерифа, у нее было бы довольно силы, чтобы не поддаться Букеру; она могла бы сама оповестить товарищей. Что-то сжалось в ней, когда она вспомнила тот припадок страха, который подступил к ней в темном углу. В ту минуту ею снова овладело прошлое, от которого, думалось ей, она отделалась навсегда. Она думала, что нежность и теплота навсегда ушли в прошлое, она думала, что ничего не значит, если она поет теперь: "Он - лилия долины, он - утренняя звезда..." Она пела это в те дни, когда не надеялась ни на что в мире, когда холодная белая глыба толкнула ее в объятия Иисуса. Она думала, что Сэг и Джонни-Бой заставили ее забыть о нем, сосредоточить все свои надежды на борьбе за свободу черных. Все эти годы она верила и работала вместе с ними, и благодать их новой, грозной веры вливала в нее новую силу. Эта благодать была на ней, когда она позволила шерифу сбить себя с ног, эта благодать была на ней, когда она опять поднялась на ноги и стала перед шерифом. Но она сама себя обманула: душа ее жаждала подвига, и гордость толкнула ее на подвиг, который был ей не по силам. То, что она назвала имена товарищей Джонни-Боя, было только преддверием беспросветного ужаса. Она стояла, глядя в землю, и старалась заглушить в себе голос долга. Она была в трясине между двумя мирами, ни жива ни мертва, лишенная благодатной силы и нового и старого мира. Чем яснее она сознавала это, тем сильнее что-то нарастало в ней и стремилось к освобождению, тем сильней она жаждала увидеть новую звезду, новую надежду на беспросветном небе своей жизни, новую грозную веру, которая дала бы ей силы жить и действовать. Бесшумно и тревожно она ходила по кухне, чувствуя себя беззащитной перед мраком, перед дождем, перед внешним миром и замирая от стыда, когда мысль о любви Евы проносилась в ее сознании. Она подняла свои натруженные руки и разглядывала скрюченные пальцы.