Утренняя звезда
Шрифт:
Господи, что же я могу сделать? Она могла перейти речку вброд и обогнать Букера. А потом? Как ей увидеть Джонни-Боя или Букера? И в ее ушах зазвучал угрожающий голос шерифа: "Готовь простыню, живым ему не быть!" Простыня! Да, да, простыня! Все ее существо обратилось в волю: все долгие годы ее жизни сосредоточились, слились в стремлении к одной цели. Возьму простыню и пойду! Сделаю, как он сказал. Господи боже, пойду с простыней за телом моего сына! А потом что? Она выпрямилась и сурово улыбнулась; она поняла сердцем, для чего прожила всю жизнь; вся она готова была вылиться в одном, последнем действии. Я знаю! Я знаю! Она вспомнила, что револьвер Джонни-Боя лежит в комоде. Спрячу револьвер под простыней и пойду за телом Джонни-Боя... На цыпочках она прошла к себе в комнату, выдвинула ящик и достала простыню. Ева спала: в темноте слышалось ее ровное дыхание. Она пошарила в ящике и нашла револьвер. Завернула его в простыню и спрятала под фартук. Потом она подкралась к постели и долго смотрела на Еву. А может быть, так даже лучше. Это должно было когда-нибудь случиться... Здесь, на Юге, ей нельзя было жить вместе с Джонни... И я не могла сказать ей про Букера. Скоро все кончится, и она никогда не узнает. Никогда не перестанет мне верить. Она затаила дыхание, когда солома в матрасе сухо зашуршала; потом все снова затихло, и она спокойно вздохнула. На цыпочках она вышла из комнаты, прошла по коридору и остановилась на крыльце. За пеленой дождя в небе скользил желтый луч прожектора. Она сошла на грязную дорогу, поднялась по косогору, остановилась и оглянулась на дом. В ее окне горела лампа, и желтый луч, вспыхивавший каждую секунду, казалось, питал ее светом. Она повернулась и зашагала через поля, крепко прижимая к себе простыню и револьвер и думая: "Бедная Ева... Бедная девочка... Она крепко спит".
6
Почти все время она шла, полузакрыв глаза, крепко сжав губы, подставив грудь ветру и косому дождю, и тяжелый холодный револьвер под простыней оттягивал ей руку. Она промокла насквозь; казалось, что ноги ее сами ступали в каждую лужу между рядами кукурузных стеблей.
Она подошла к берегу речки и остановилась, соображая, в каком месте всего мельче. Вынув простыню из-под фартука, она обернула ею револьвер так, чтобы палец был на спуске. Перейду здесь, подумала она. Сначала она не почувствовала воды; ноги у нее уже промокли. Но, войдя по колено в воду, она ощутила холод; и вздрогнула, когда вода дошла ей до пояса. Господи, как глубоко! Миновав середину, она поняла, что опасности больше нет. Она вышла из воды, вскарабкалась на высокий, заросший травою берег, свернула в сторону и увидела, что впереди горят фары машин. Да, они все еще здесь! Она торопливо шла вперед, опустив голову. Успела я его обогнать или нет? Дай-то господи! Белое лицо Букера как живое всплыло на мгновенье перед ее глазами, но усилием воли она прогнала его. Теперь она была среди машин. Откуда-то послышались грубые мужские голоса.
– Эй, ты!
Она остановилась, крепко стиснув простыню. Двое белых с обрезами подошли к ней.
– Какого черта ты здесь делаешь?
Она не ответила.
– Ты слышишь, что с тобой говорят?
– Я пришла за моим сыном, - сказала она смиренно.
– За своим сыном?
– Да, сэр.
– А что твоему сыну здесь понадобилось?
– Шериф его взял.
– Ах, чтоб тебя! Джим, ведь это того негра мамаша.
– Что у тебя тут?
– спросил один.
– Простыня.
– Простыня?
– Да, сэр.
– Зачем?
– Шериф сказал, чтоб я принесла простыню завернуть его тело.
– Ну-ну...
– Вот так штука.
Белые переглянулись.
– Да, эти негры любят друг друга.
– Что верно, то верно.
– Отведите меня к шерифу, - попросила она.
– Ты это что, командовать вздумала?
– Нет, сэр.
– Сведем тебя, когда надо будет.
– Да, сэр.
– Так ты пришла за его телом?
– Да, сэр.
– Ну так он еще жив.
– Они убьют его, - сказала она.
– Если скажет, то не убьют.
– Он не скажет.
– Почем ты знаешь?
– Не скажет.
– Мы уж знаем, как развязать негру язык.
– Только не ему.
– А ты высокого мнения о своем красном негре!
– Он мой сын.
– Что ж ты его не научила уму-разуму?
– Он мой сын, - повторила она.
– Послушай, тетушка, у тебя вон уж волос седой. Неужто ты веришь, что негры могут устроить революцию?
– Черная республика, - ухмыльнулся другой.
– Отведите меня к шерифу, - просила она.
– Ведь ты его мать, - сказал первый.
– Заставь его сказать, кто его товарищи.
– Он не скажет.
– Хочешь, чтоб он остался жив?
Она не ответила.
– Что ж, сведем ее к Брэдли.
Они ухватили ее под руки, и она крепко вцепилась в простыню; они повели ее в лес, где толпились люди. Все для нее было просто: Букер ничего не скажет, для того она и пришла с револьвером, чтобы об этом позаботиться. Чем ближе звучали голоса, тем сильнее становилось в ней стремление исправить свою ошибку, выбраться из трясины на твердую землю. Нужно оттянуть время, пока не явится Букер. Ох, если б они пустили меня к Джонни-Бою! Когда они подвели ее ближе к толпе, белые лица повернулись к ней и гул голосов стал громче.
– Кто это?
– Негритянка!
– Что ей здесь понадобилось?
– Это его мать!
– крикнул один из провожатых.
– Зачем она пришла?
– Принесла простыню завернуть его тело!
– Он еще не умер.
– Там стараются развязать ему язык!
– Не долго ему жить, если он не заговорит.
– Эй, глядите! Мать негра принесла простыню, чтобы завернуть его тело!
– Вот так номер!
– Может быть, она хочет устроить молитвенное собрание?
– А проповедника она привела?
– Эй, позовите-ка Брэдли!
– Ладно.
Толпа затихла. Все с любопытством на нее смотрели. Она чувствовала, что их холодные глаза стараются отыскать в ней уязвимое место. Она смиренно стояла, прикрывая револьвер простыней. Со всем, что они могли сделать с ней, она заранее примирилась.
Подошел шериф.
– Так ты принесла простыню, а?
– Да, сэр, - прошептала она.
– Похоже, что после затрещин ты стала умней?
Она не ответила.
– На что тебе простыня? Твой сын еще жив, - сказал он, протягивая руку.
Она отступила назад, широко раскрыв глаза.
– Не троньте!
– Послушай, тетушка!
– сказал он.
– Будет тебе валять дурака. Поди скажи твоему сыну, чтоб он назвал своих товарищей, поняла? Обещаю тебе, что мы его не убьем, если он скажет. Мы дадим ему убраться из города.
– Что же я могу ему сказать?
– Так ты хочешь, чтоб мы его убили?
Она не ответила. Кто-то подошел к шерифу и стал шептать ему на ухо.
– Отведите ее, - сказал шериф.
Они повели ее на покрытую грязью просеку. Дождь лил потоками в призрачном свете факелов. Люди раздвинулись, образовав полукруг, и она увидела Джонни-Боя, лежавшего в полной грязи колдобине. Он был связан веревкой и лежал скорчившись, на боку, одной щекой в луже черной воды. Его глаза вопросительно смотрели на нее.
– Говори с ним, - сказал шериф.
Если б можно было сказать ему, зачем она пришла! Но это было немыслимо; сначала надо сделать то, что она задумала, и она смотрела прямо перед собой, сжав губы.
– Эй, негр!
– окликнул шериф Джонни-Боя, пнув его ногой.
– Вот твоя мать!
Джонни-Бой не шевельнулся, не промолвил ни слова. Шериф оглянулся на нее.
– Вот что, тетушка, - сказал он.
– Тебя он скорее послушает, чем кого-нибудь другого. Пусть говорит, если хочет быть жив. Чего ради он покрывает остальных, негров и белых?
Она положила палец на спуск револьвера и неподвижным взглядом смотрела в землю.
– Подойди к нему, - сказал шериф.
Она не тронулась с места. Сердце ее обливалось кровью под изумленным взглядом Джонни-Боя. Но другого выхода не было.