Чтение онлайн

Эту поразительную телеграмму читали и перечитывали все Шурины односельчане.

Уезжала она в воскресенье, и провожать ее явилось чуть ли не все село. Шутка ли сказать: Шурку-то Скоморохову в Москву забирают, оказывается, и вправду талант. Получился праздник вроде проводов в армию.

Все пришли принаряженные, припомаженные, мужчины чисто выбритые, в праздничных пальто.

Почему-то каждый счел своим долгом принести Шуре гостинец на дорогу. Случай был беспрецедентным, и никто не знал, как при этом полагается себя вести.

Шура - похорошевшая, повеселевшая, торжествующая, словно хмельная,тоже разряженная. Бабушка Федосья с завистью смотрит на Шуру: "Сама Москва приглашает!" А ее, Федосью, так и прожила век, не заметили, не приветили.

У бабушки Федосьи пропал голос, когда ей перевалило за девяносто лет, сейчас уже давно "боле ста". Теперь она не считает годы. Голова стала слаба на счет. Живет Федосья Ивановна у своих праправнуков - промежуточное звено вымерло, не легкие годы прошли над Рождественским.

– Уж ты не ударь в грязь лицом!
– просит Федосья Ивановна и, с неожиданной гибкостью, кланяется Шуре в пояс...

Приехала Шура в Москву вечером. Устроившись в гостинице, походила по улице Горького, побывала на Красной площади и вернулась в номер.

– А почему не пришла сразу к нам, не позвонила даже?
– обидчиво спросила я.

– Боялась.

– Чего?

– Всего. Что сорвется. Не понравлюсь вдруг режиссеру. Или нашел за это время более подходящую артистку. А я что... Морока ему одна со мной, пока выучит!

Первые слова Попова были:

– Это хорошо, что вы не остриглись. Распустите волосы. Шура деловито расплела косы. Волосы у нее густые-прегустые, русые и как шелк.

– Документы не забыли?

– Как можно...

– Отлично.

Затем он повел ее оформляться. Шура хотела заколоть волосы, но Попов не велел, и она ходила по Мосфильму как русалка, что ее с непривычки несколько смущало.

Шура замолчала. Перед ней стыл чай, она сидела, чуть подавшись вперед, подперев разрумянившуюся щеку, и смотрела, смотрела на отца, словно насмотреться не могла. Глаза ее так и сияли счастьем. Отец тоже забыл обо всем на свете. На Шуру он смотрел, только Шуру видел.

Да, они любили друг друга.

Я сидела не шевелясь, опустив глаза, пусть их насмотрятся.

Первым опомнился отец и быстро взглянул на меня. И чего он всегда боится? Боится огорчить, боится расстроить, боится обидеть. Это ведь счастье для него, что мама сама ушла к Моржу. Отец-то бы сроду не ушел от нее, даже к Шуре. Странный человек.

Теперь, когда я сама полюбила, я многое стала понимать. Почему-то мне жалко отца и страшно за его счастье. Все дело в том, что лучшие из поколения отца умели нести на своих плечах неимоверные трудности - военные, экономические, государственные, не могли они одного - бороться за свое личное счастье. О себе - в последнюю очередь, даже если это твоя единственная любовь.

Передо мной в какие-то доли секунды промелькнула вся жизнь отца...

Неустроенное детство. Родители его были мостостроителями. Отец кессонщик, мать - бетонщица, арматурщица, электросварщица. Тяжелая мужская работа на морозе и ветру. Они вынесли на своих плечах трудности больших строек, нечеловеческое напряжение, трехсуточные авралы, общие семейные бараки: гвалт, брань, храп, плач ребятишек.

Маленький Сережа и его братишка Саша почти не видели родителей: то они на работе (всегда торопились сдать железнодорожный мост досрочно), то спят, выбившись из сил.

Когда я расспрашивала папу о дедушке и бабушке, он почти ничего не мог о них рассказать, кроме того, что они много работали. А закончив один мост, ехали вместе со своим мостоотрядом на другой конец страны и первым делом наскоро сколачивали бараки для жилья на необжитом месте.

В их бродячей жизни менялось все: города, реки, деревья, травы, даже созвездия,- только панорама стройки оставалась привычной. Похожие на башни опоры, огромная, как радуга, арка, деревянные подмости, железобетонные пролеты, повисшие в воздухе и еще лежащие на берегу; огромные, как мамонты, краны с вознесенным в небо хоботом-стрелой.

Сереже было шестнадцать лет, когда старый кессонщик погиб при аварии. Через всю жизнь пронес Сергей жгучее сожаление о том, что так мало знал отца... Ни разу и не поговорили по душам: некогда все было.

Сережа пошел работать шофером на эту же стройку. Работал, как родители, хорошо, скоро ему дали звание ударника и доверили новехонький самосвал. Каждую свободную минуту он бежал в мастерские - изучал слесарное дело, помогал механику.

Мать не очень была довольна его выбором.

– Почему бы тебе не стать монтажником?..- осторожно спросила она как-то сына.- А то электросварщиком. У сварки - будущее. Клепаным мостам приходит конец.

– Мама, я хочу, чтоб ты наконец отдохнула. Мы поселимся в каком-нибудь университетском городе. Саша будет учиться в медицинском, я буду работать механиком, а ты отдохнешь.

– Ты не хочешь строить мосты?-несказанно удивилась мать.

Она знала, что младший сын решил стать врачом, но Сергей...

Сережа посмотрел на ее обветренное, обмороженное лицо в преждевременных морщинах, покрасневшие голубые глаза.

– Я не хочу, мама, чтобы ты работала на строительстве мостов. Это не женская работа. Тебя надолго не хватит.

– Да разве я оставлю свой мостоотряд, - вздохнула мать,- мой отец, дед и прадед клепали мосты. А сколько мы с твоим отцом построили их за свою жизнь! Перекинулись те мосты и над Днепром, и над Доном, над широкой Волгой, сколько их в одном Ленинграде и в дремучей тайге по Великому Сибирскому пути... Конечно, сынок, не устроена наша жизнь, что и говорить, но пока я жива - из мостоотряда не уйду.

– А когда не сможешь работать на высоте?

– Спущусь пониже, сынок. Но тебе всегда был не по нутру этот табор. Другим мальчишкам хоть бы что, а ты мучился. Саша... тот просто сердится, что ему мешают готовить уроки, а ты - страдаешь. Отец знал это и виноватым себя перед вами чувствовал. Только куда же ему от моста уйти, если он потомственный мостовик. Не всегда же мы были в общем бараке... иногда и квартиру получали.

– Только получим, а тут дальше трогаться...

– Цыганская жизнь, что и говорить, сынок.