Чтение онлайн

Я невольно порадовалась, что Геленки не было, — так лучше.

Простились и мы — Шурка, Олежка, папа и я, близнецы, девчонки из общежития…

А журавли улетели на север.

Отвернувшись ото всех, опершись на чью-то ограду, я безутешно плакала. Мне было очень плохо, очень стыдно. Если бы я затратила в борьбе за Зинку столько энергии и сил, сколько я отдала, спасая талант Шуры, может быть, она пришла бы в нашу бригаду вместе с Шурой и Олежкой и никогда бы не встретилась с Морлоком, принесшим ей гибель. Я знала, что могла бы спасти ее, если бы уделила ей все свое время, но я не уделила. Конечно, талант надо спасать, это ужасно, когда напрасно пропадает талант, но и обыкновенного человека надо вывести на правильную дорогу, если он заблудился. А я не вывела…

— Пошли, дочка! — обнял меня папа. — Ну хватит, хватит!

— Ты не знаешь, почему я…

— Знаю. Я себя тоже виню. Мы все виноваты… Подошел Ермак и молча пожал нам руки. Глаза у него покраснели.

Взглянули мы еще раз на сырой холмик, засыпанный цветами, и медленно направились к выходу. На кладбище было еще полно людей — расходились медленно. Мы дошли до станции и сели в электричку: вся бригада в один вагон, и Ермак с нами.

Отвернувшись к окну, я молчала всю дорогу до Москвы. Папа пригласил Ермака вечером к нам, наверное желая меня развлечь. Дома он уговорил меня прилечь, ласково накрыл одеялом и поцеловал.

— Как съездили с Шурой? — спросила я.

— Хорошо. Поспи немного, дочка.

Он тихо вышел, закрыл за собой дверь. А я лежала, накрывшись с головой одеялом, и думала об одном и том же…

Зинка, Зинка! Со стыдом и раскаянием я вспомнила ее слова в тот вечер, под окнами квартиры Рябининых: «Ты, Владя, иди своим путем, а я пойду своим, и не береди мне душу!» И я пошла своим путем… Как я могла?! Мне было так тошно, так тяжело. Комсомолка! Шефство взяла над Олежкой… Стыд и срам! И слово-то какое бездушное: шефство. Надо просто помочь, как родному, кто в этом больше всего нуждается. А я не помогла… бывшей своей подруге. Почему бывшей? Потому, что подруга детства стала хулиганкой, а я девушка примерная. Тьфу!..

Так я терзалась, не помню уже сколько времени. Давно доносились до меня приглушенные слова в столовой — пришли Ермак и Валерий.

Я кое-как встала, умылась холодной водой и, закутавшись в плед — меня знобило, — вышла к ним.

— У тебя совсем больной вид, — испугался папа.

— Ничего, пройдет!

Я уселась в уголке дивана. Ермак сел рядом. От чая я отказалась.

Это был тяжелый день. Когда мы сидели и беседовали вполголоса, раздался звонок. Отпирать пошел Ермак.

Я услышала чей-то знакомый голос, но никак не могла понять, чей… Разве я могла предположить, что к нам придет Морж!

Да, это был он, и ничего не подозревавший Ермак радушно пригласил его «проходить».

Раздеться он не решился и только распахнул плащ. Он не ожидал, что встретит столько мужчин, и это его заметно встревожило. Но деваться было некуда. Он с неловкостью сел на предложенный ему стул. Я шепнула Ермаку, кто это такой. Он удивился визиту и рассматривал его с любопытством.

Отец вежливо ждал.

Валерке заметно хотелось вытолкать гостя в шею. Я ничего не понимала. Меньше всего я ожидала посещения Моржа.

— Мне необходимо с вами поговорить, — обратился он к отцу. — Гм. Желательно наедине.

— Какие у отца могут быть с вами секреты, — взорвался Валерий, — говорите при всех нас. Здесь все свои.

— Я вас слушаю, — коротко произнес отец, не собираясь никуда уединяться.

— Можно в другой раз… — нерешительно промямлил Морж.

— Зачем же в другой раз. Вы, может быть, по поводу вещей? Так забирайте их, когда хотите, — сказал отец спокойно.

Моржа передернуло.

— Что вы, Сергей Ефимович! Зачем мне вещи? Я, собственно, но поводу Зинаиды Кондратьевны…

— Ей стало хуже? — испугался отец.

— Маме лучше. Я сегодня звонил в больницу. Ее собираются выписывать, — успокоил нас Валерий.

— Мы люди современные, — забормотал Морж, краснея до самого туловища — и уши, и шея. Кажется, он готов был провалиться сквозь землю. Инстинктивно он выбрал самое доброе лицо — отца, впрочем, он к нему и пришел — и смотрел, когда поднимал глаза, только, на него.

— Вы прожили с Зинаидой Кондратьевной двадцать пять лет, а я — всего две недели… Надо по справедливости. Она будет.;. Врач мне сказала…

Он совсем запутался.

— Я — холостяк. Я не умею ухаживать за больной. Развода еще нет, собственно. Зина даже из вашей квартиры не успела выписаться. Она… старше меня…

Я все поняла и вскочила с дивана.

— Валерий, — крикнула я вне себя, — давай спустим этого мерзавца с лестницы!

Валерий приподнялся, сжав кулаки.

— Владя, Валерий, прекратите сейчас же! — оборвал нас отец.

Он был очень бледен, но выдержка не оставила его.

— Всего две недели… надо по справедливости, — бормотал Морж, чуть не плача.

Отец положил руку на его плечо.

— Не надо так волноваться, молодой человек. Конечно, вы не сумеете ухаживать за больной. Это долг дочери и… мой. Я был ее мужем почти четверть века. Пусть возвращается в свою комнату. Когда ее выписывают из больницы?

— Во… во вторник.

— Мы съездим к ней и уговорим ее вернуться домой. Все?

— Спасибо! Я…

— Всего доброго.

Отец поклонился и — при гробовом молчании всех нас — нашел в себе силы проводить гостя до двери.

Потом он молча, как-то рассеянно прошел в свою комнату и лег на кровать.

— Вообще-то, не оставлять же больную мать этому идиоту, — сказал Валерий, — все же папа прожил с нею четверть века.

— Ты ничего не понимаешь! — потрясла я руками перед самым его лицом. — Папа же любит Шуру. Они зарегистрироваться собирались. Мама же сама первая связалась с этим Моржом. Нет. Это невозможно! Папа! Папа!

Я бросилась в комнату к отцу. Он лежал ничком на постели. Я его обняла.

— Милый папка, не горюй! Я уже взрослая. Я буду ухаживать за мамой. А ты иди к Шуре. Можно квартиру разменять на две. Можно как угодно сделать. Не думай, что вот ты расстался с Шурой. Ты даже уже не имеешь морального права бросить Шуру ради женщины, которая сама разбила свою семью!

— Неужели ты думаешь, что я взвалю уход за больной на твои плечи? Тебе учиться надо.

— Ничего, я выдюжу. А на время всяких экзаменов можно сиделку где-нибудь достать, чтоб меня подменяла немножко. Это если мама совсем сляжет. Но ей ведь легче, ее выписывают из больницы. Может, она еще работать будет. Я не позволю тебе разбить свое счастье! Папка, мой папка!

Отец стремительно поднялся и прижал мою голову к своей.

— Разве я оставлю тебя, дочка, с ней?

— Но ведь я для тебя не дороже любимой женщины? Отец прижал меня к себе еще крепче.