Чтение онлайн

Мы все ждали ответа Эмерсона, затаив дыхание. Одна из его неприятных привычек заключалась в том, чтобы держать место наших будущих раскопок в секрете до последнего момента. Он не доверял даже мне.

Как и сейчас.

– Давайте подождём до вечера, чтобы обсудить этот вопрос, – холодно отрезал он. – Я не намерен вступать в громкий и неловкий спор на публике.

От возмущения у меня перехватило дыхание. Голос Эмерсона – самый громкий из всех, и Эмерсон быстрее и охотнее любого вступает в спор. Его ханжеское выражение лица сводило с ума.

Давид, вечный миротворец, услышал мой судорожный вздох и нежно обнял меня за плечи.

– Да, давайте отложим дела на потом. Расскажите мне о тёте Эвелине, дяде Уолтере и детях – прошло слишком много времени с тех пор, как я их видел или получал от них весточку.

– Они, конечно, передавали тебе слова самой нежной любви, – ответила я. – Эвелина писала каждую неделю, но не думаю, что ты получил все её письма.

– Почта в пустыне отличается от обычной, – улыбнулся Давид. – Я очень скучал по ним. Они не изменили своего мнения не выезжать в этот сезон?

– Кому-нибудь нужно было остаться в Лондоне, чтобы контролировать подготовку последнего тома публикации о могиле Тетишери, – объяснила я. – Огромное количество фотографических пластин, и, поскольку Эвелина отвечает за картины, она хотела убедиться, что они воспроизведены должным образом. Уолтер работает над указателем предметов и надписей.

Давид потребовал больше сведений о своей приёмной семье. Внук нашего реиса [31] Абдуллы, он фактически был усыновлён братом Эмерсона, Уолтером, и проводил лето с младшими Эмерсонами, изучая английский язык, и египтологию, и Бог знает что ещё; он был чрезвычайно умным юношей и впитывал знания, как губка впитывает воду. Кроме этого, он был талантливым художником; когда мы впервые встретились с ним, он изготавливал поддельные предметы старины для одного из величайших злодеев Луксора, и мы сыграли важную роль в освобождении мальчика от пагубного влияния хозяина-преступника [32] . Его родители умерли, и чувства Давида к Эвелине и Уолтеру были чувствами преданного и благодарного сына.

Как он, несомненно, и надеялся, эта тема занимала нас всю оставшуюся часть поездки, хотя Рамзес был необычно молчалив, Нефрет болтала меньше, чем обычно, а Эмерсон ёрзал, раздражённо дёргая галстук, на ношении которого я настаивала. Когда показалась дахабия, он испустил порывистый вздох, сорвал с себя оскорбительный предмет одежды и расстегнул пуговицу на воротнике.

– Для ноября необычно тепло, – заявил он. – Я полностью согласен с Нефрет и хочу избавиться от этой неудобной одежды. Поторопись, Пибоди.

Судя по тому, как нежно он произнёс мою девичью фамилию, и по брошенному на меня многозначительному взгляду, я пришла к выводу, что ему понадобится ещё кое-что. Но после того, как он помог мне выйти из экипажа, я на мгновение задержалась, чтобы с гордостью и любовью взглянуть на лодку, наш плавучий дом, как я его называла.

Эмерсон купил дахабию несколькими годами ранее. Это было одним из самых романтических и трогательных проявлений его привязанности, поскольку он не любит путешествовать по воде, но принёс жертву ради меня, и всякий раз при виде «Амелии» (как он назвал дахабию) моё сердце трепетало от волнения. Изящные парусные суда, когда-то – излюбленный способ путешествий по Нилу, ныне заметно уступали по популярности пароходам и железной дороге, но я никогда не потеряла бы верность им и не забыла бы то первое чудесное путешествие, во время которого Эмерсон попросил меня стать его женой [33] .

Экипаж судна и слуги во главе с капитаном Хасаном ждали нас на палубе у трапа. После того, как они поприветствовали возвратившихся странников, а Давид и Рамзес рассыпались в ответных любезностях, последний обежал палубу глазами.

– Где Бастет? – спросил он.

Я посмотрела на Нефрет. Она закусила губу и склонила голову. Никто из нас не ожидал этого момента. У Нефрет были близкие отношения с матриархом нашей большой компании кошачьих, но не такие близкие, как у Рамзеса; Бастет была его спутницей и, по мнению некоторых наиболее суеверных египтян, его фамильяром [34] в течение многих лет. Она, несомненно, должна была встретить его раньше всех.

Понимая, что у Нефрет не хватило смелости сообщить эту новость, я откашлялась.

– Мне очень жаль, Рамзес, – начала я. – Действительно, очень жаль. Нефрет писала об этом, но, очевидно, письмо так и не дошло до тебя.

– Нет, – отозвался Рамзес холодным, невыразительным тоном. – Когда это произошло?

– В прошлом месяце. Она прожила долгую жизнь для кошки, Рамзес; она была уже взрослой, когда мы впервые нашли её, а это случилось много лет назад.

Рамзес кивнул. Ни один мускул на его лице не шевельнулся.

– Однажды ночью в прошлом месяце она снилась мне. Я не знаю даты. – Я попыталась что-то сказать; он остановил меня, покачав головой. – В лагере бедуинов не ведётся точный счёт времени. Как странно… Для древних египтян увидеть во сне большую кошку означало удачу.

– Всё произошло быстро и безболезненно. – Нефрет нежно положила руку ему на плечо. – Мы нашли её свернувшейся калачиком, будто спящую, в ногах твоей кровати.

Рамзес резко отвернулся.

– Я уверен, что матушка предпочла бы видеть меня в цивилизованной одежде. Я немедленно переоденусь. Простите.

Он зашагал прочь, его широкие одежды развевались вокруг ног.

– Я говорила тебе, Нефрет, что он не станет слишком сильно переживать, – сказала я. – Он не сентиментален. – Однако мне показалось, что незадолго до того, как он отвернулся, я увидела отблеск влаги в его глазах.

– Твоё воображение… – грубо буркнул Эмерсон. – Это женщины – самые сентиментальные существа в мире. Мужчины не плачут из-за кошек. – Он порылся в кармане, вытащил носовой платок, уставился на него с лёгким удивлением – его носовой платок почти никогда не находится там, где ему полагается быть – и энергично высморкался. – Знаешь, это была... хм-мм... всего лишь кошка.

***

И Эмерсон, похоже, был прав, потому что, когда несколько позже Рамзес присоединился к нам в салоне, он приветствовал другого нашего египетского кота, Анубиса, с совершенным хладнокровием. Анубис ответил на приветствие с таким же хладнокровием; крупнее и темнее покойной Бастет, он не отличался её любезным характером. Он терпел остальных из нас, но сохранял привязанность – вернее, то, что понимал под этим – исключительно к Эмерсону.

– Вся моя одежда слишком мала, матушка, – заметил Рамзес.

– Эта одежда вполне тебе подходит, – перебила я. На нём были фланелевые брюки и рубашка без воротника, такие же, как те, которые носил Эмерсон-старший на раскопках — наряд, по моему мнению, совершенно неподобающий известному археологу. Ни один из моих аргументов не убедил Эмерсона облачаться в более достойный наряд, и, конечно же, оба мальчика настаивали на подражании ему.

– Это Давида, – невыразительно объяснил Рамзес.

– Всегда пожалуйста, – ухмыльнулся Давид. Когда мы впервые увидели этого мальчика, из-за жестокого обращения и полуголодного существования он выглядел моложе Рамзеса, но на самом деле был на два года старше, а правильная еда и нежная забота способствовали тому, что он вытянулся, как сорняк. В прошлом сезоне он уже был на несколько дюймов выше Рамзеса. Теперь я заметила – с несколько неоднозначными чувствами – что и прошлогодняя одежда Давида была маловата моему сыну.