Чтение онлайн

Роман заканчивается гибелью Бенито Кастро, гибелью общины. Но вопрос молодой Маргичи «Куда мы пойдем? Куда же нам идти?» обращен к будущему, в которое Алегрия верил. И есть высокое, символическое значение в том, что именно департамент Ла-Либертад, где родился этот выдающийся перуанский писатель, где жили общинники Руми, стал «Первой зоной аграрной реформы», провозглашенной нынешним правительством Перу.

Э. Брагинская

В Большом чуждом мирее

I. Росендо Маки и община

Беда!

Темная юркая змейка пересекла дорогу, оставляя в потревоженной пыли невесомый след. Она скользнула быстро, словно черная стрела рока, и Росендо не успел убить ее. В воздухе сверкнул клинок, но длинное змеиное тело уже извивалось в придорожных кустах.

Беда!

Индеец Росендо Маки сунул мачете в кожаные ножны, привязанные к длинному черному ремню, который четко выделялся на широком многоцветном вязаном поясе. Он не знал, что делать, хотел было пойти дальше, но не смог, испугался. Он понял, что заросли у дороги очень густые, и змейка могла остаться там. Надо ее прикончить, ведь змея — дурная примета. Именно так от-колдовывались люди от филинов и змей. Росендо снял пончо, чтобы не зацепиться и не застрять в кустах, разулся, чтобы ступать потише, походил для хитрости туда-сюда и, обнажив мачете, нырнул в заросли. Если бы собратья по общине увидели, как он, в одной рубашке, рыщет в кустах, словно встревоженный пес, они бы сказали: «Что это с нашим алькальдом?[8] Не рехнулся ли на старости?» Он пробирался среди искривленных кустов с блестящими листьями и задевал головой за созревшие в свой час лиловые ягоды. Росендо любил их, но рвать не стал. Его зоркие, как у зверя, глаза блестели напряженно и гневно, высматривая каждый тайник, где шуршит муравей, несущий свою ношу, страстно жужжит шмель, прорастает зерно, оброненное птицей или перезрелым плодом, и неутомимый долгоносик прокладывает ход в земле. Вдруг вспорхнул воробей, и Росендо увидел гнездо, приютившееся меж веток, а в нем — двух голых, зябких птенцов, разевавших треугольные клювы. Он решил, что змея непременно здесь, неподалеку от беззащитных пташек. Сбежавший было родитель вернулся с супругой, и они запрыгали с ветки на ветку, страшась человека и не желая покидать детей. Человек же принялся искать с новым пылом, но змеи нигде не было. Он вышел из кустов, спрятал мачете в ножны, накинул яркое пончо и зашагал дальше.

Беда!

Он устал, голова у него горела и во рту пересохло. От поисков устать он не мог, и это его пугало. Должно быть, дело тут в дурном предчувствии. Он предчувствовал беду, нет — он знал и мучился несказанно. Вскоре он увидел еле сочащуюся струйку. Набрав в шляпу воды, он жадно выпил несколько глотков. Ему стало легче, и он пошел дальше чуть бодрее. Эта змея, думал он, просто увидела со склона воробьиное гнездо и поползла к добыче, а он совершенно случайно попался ей на пути. Вот и все. А может, она чуяла, что он здесь пройдет, и по вредности своей сказала: «Напугаю-ка я этого раба божьего». А с другой стороны, человек ведь чаще надеется, вот змея и решила: «Идет тут один, и не знает и знать не хочет своей беды. Предупрежу-ка я его!» Да, не иначе. От судьбы не уйдешь.

Беда, беда!

Росендо Маки был в горах, искал травы, настой из которых знахарка велела пить его старухе жене. Правда, он и просто хотел помериться силой со склонами и насмотреться на дали. Он любил просторы и величие Анд. Его радовал снежный пик Урпильяу, седой и вещий, словно мудрый старец; и яростная Уарка, непрестанно сражающаяся с тучами и ветром; и угловатый Уильок, на котором всегда спит па спине индеец; и гора, похожая на пуму, застывшую перед прыжком; и незлобивая, пузатая Сунн, которую презирают гордые соседи; и мирный Мамай, щеголяющий многоцветным нарядом посевов, среди которых лишь издали разглядишь полосу камней; и эта гора, и эта, и вон та… Он был индейцем, для него у всех этих гор была душа и воля, и он мог подолгу неотрывно глядеть на них, веря, что Анды знают чудесную тайну бытия. Глядел он на них со склона Руми — горы, увенчанной синим камнем, устремленным в небо, как копье. Она была не так высока, чтобы покрыться снегами, и не так мала, чтобы человек мог одолеть ее с одного раза. Все силы ее ушли в дерзновенную вершину, а ниже располагались скалы поменьше, полегче и потупее. «Руми» значит «камень», и склоны ее действительно усеяны иссиня-черными камнями. И как остроту пика смягчали те, меньшие скалы, так жесткая неприютность камней смягчалась и исчезала, если ты спускался с горы. Чем ниже, тем больше было кустов, травы, деревьев, посевов. По одному склону шла красивая расщелина, густо поросшая лесом и обильно орошенная чистой водой. Гора была доброй и суровой, упрямой и заботливой, важной и милостивой. Индеец Росендо Маки думал, что знает все сокровенное ее души и плоти, как себя самого. Нет, это не совсем верно, скажем лучше — он знал ее, как свою жену, ибо любовь способствует полноте обладания и познания. Только жена его состарилась и все болела, а гора не менялась. Росендо Маки думал порой: «Неужели земля лучше женщины?» Он никогда не додумывал до конца, но землю очень любил.

И вот когда он спускался с горы, змея переползла дорогу предвестницей беды. Дорога и сама вилась змеей, спускаясь все ниже по склону. Напрягая взор, Росендо Маки уже видел несколько крыш. Вдруг сладостный запах зрелой пшеницы разбился об его грудь и снова, зародившись где-то вдали, мягкой волной покатился к нему.

Поле медленно и призывно волновалось под ветром, и Росендо присел на большой валун, по неведомой прихоти задержавшийся на уступе. Поле почти совсем пожелтело, лишь несколько пятен зеленело на нем, и оно походило на радужное высокогорное озеро. Тяжелые колосья колыхались, мерно и медленно потрескивая. И вдруг Росендо почувствовал, что с сердца свалился камень и мир стал красивым и добрым, словно волнующаяся нива. Покой снизошел на него; он знал, что его ждет неизбежное, перед которым нужно смириться. Жена умрет или сам он? Да что там, оба они старые, обоим пора умирать. А может, беда грозит общине? Во всяком случае, он всегда был хорошим алькальдом.

С уступа он видел простые и крепкие дома, где жила их община, владевшая многими землями и стадами. Дорога входила в деревню через овраг и шла прямо меж домами, гордо зовясь Главной улицей, а середина ее, где с одной стороны домов не было, звалась Площадью. Там в глубине прямоугольника, за двумя-тремя тенистыми деревьями, виднелась небольшая часовня, по сторонам же его стояли домики, крытые красной черепицей или серой соломой, и стены их были желтые, лиловые, розовые, а перед ними пестрели грядки бобов, гороха, фасоли, окаймленные густыми деревьями, сочными смоковницами и синеватыми агавами. Веселые цвета стен радовали глаз, и казалось, что еще радостней жить в самих домиках. Но вправе ли судить об этом мы, дети цивилизации? Мы можем, взглянув со стороны, решить, что жить здесь неплохо или плохо; но те, кто здесь живет, испокон веков знают, что счастья нет без правды, а правда лишь там, где хорошо всем. Так уж установили и время, и предание, и человеческая воля, и щедрая земля. Однако люди этой общины и впрямь не жаловались на жизнь.

Это и чувствовал сейчас Росендо, чувствовал, а не думал, хотя в конечном счете он и думал об этом, глядя с тихим довольством на родную деревню. В самом низу склона, по обеим сторонам дороги, волнами ходила спелая, густая пшеница. Подальше, за домами и за пестрыми грядками, на укрытой от ветра земле шумел бородатый маис. Посеяли много, и жатва обещала быть обильной.

Индеец Росендо Маки сидел на корточках, как старый божок. Он был узловат и желт, словно извилистый и твердый ствол, ибо в нем сочетались растение, камень и человек. Его горбатый нос свисал до самых губ, мясистых и улыбающихся мирной, мудрой улыбкой. За жесткими пригорками скул мягко светились темные озера глаз, осеценных зарослями бровей. Глядя на него, верилось, что американский Адам слеплен по образцу своей земли; что ее преизбыточные силы извергли из недр человека, подобного горам. Виски его белы, как снег у вершины Урпильяу, и, словно горы, он древен и величав. Много лет, их уже не счесть, он управляет общиной, он алькальд, а помогают ему четыре бессменных рехидора[9]. Народ в Руми решил: «Кто мудр сегодня, мудр и завтра» — и не сменяет тех, что служат ему на совесть. Росендо Маки доказал свой ум и спокойствие, свою справедливость и мудрость.

Росендо любил вспоминать, как стал рехидором, а потом и алькальдом. Они засеяли новый участок, пшеница росла быстро и из темно-зеленой вскоре стала светлой и синеватой. И он пошел к тогдашнему алькальду и сказал: «Тайта[10], хлеб сильно вымахал, он согнется и поляжет, и колосья погниют». Алькальд улыбнулся, спросил рехидо-ров, и те тоже улыбнулись, но Росендо не отстал: «Тайта, если ты не знаешь, что делать, позволь мне спасти хоть половину». Ему пришлось долго просить, и наконец высшие власти разрешили, и община скосила половину большого поля, засеянного с немалыми трудами. Склонившись в три погибели, люди, желтые, как колосья на синеватожелтом фоне, ворчали: «Росендо уж придумает», «зряшная работа»… Но время решило дело в пользу Росендо. На скошенном участке выросли новые крепкие колосья, а несжатый хлеб и вправду перерос от избытка сил, полег. И люди признали: «Надо бы выбрать Росендо в рехидоры». А он просто припомнил такой же случай в поместье Сораве.

Рехидором он был хорошим, работящим, во все вникал и вел себя достойно. Однажды ему выпало странное дело. Индеец по имени Абдон купил почему-то у цыгана старое ружье, вернее — обменял на воз пшеницы и приплатил восемь солей[11]. На этом удивительное дело не закончилось: Абдон решил пострелять оленей, и выстрелы его непрестанно гремели в горах, а к вечеру он возвращался с добычей. Одни хвалили его, другие хулили, потому что он убивал и беззащитных оленят, а горы этого не любят. Тогдашний алькальд, старый Ананйас Чальяйя, которому он всегда преподносил добрый кусочек, не говорил ничего, — быть может, и не из-за подарков, а просто потому, что, честно говоря, чаще всего считал молчание наилучшей политикой. Абдон тем временем охотился, община роптала. Доводов против охоты становилось все больше, и вот несколько человек пришли к алькальду. «Разве можно, — сказал за всех индеец по имени Пилько, — разве можно убивать оленей просто так, по своей воле? Конечно, они едят наши посевы, но уж тогда пусть мясо всем раздает». Алькальд думал-думал и придумать не мог, как бы ему и тут применить с успехом свое любимое молчание. И вот рехидор Росендо Маки попросил разрешения говорить. «Я слышал, — сказал он, — что вы недовольны, и мне жаль, что община зря тратит время. Ружье иметь он в своем праве, всякий может купить в деревне, что хочет. Правда ваша, оленей он бьет, но ведь они — ничьи. Кто поручится, что они ели нашу траву? А может, они попаслись в соседнем поместье и потом пришли к нам в общину. По справедливости так уж по справедливости. Общее у нас то, что родит земля, когда мы все работаем. А охотится он один, и добыча принадлежит ему. И еще я скажу вам, что времена меняются и не пристала нам излишняя строгость. Не поладит с нами Абдон, затоскует, а то и уйдет. Нужно, чтоб всякому было у нас хорошо, если это не в ущерб общине». Индеец Пилько и прочие ходатаи не знали, что ответить, согласились с Росендо и пошли по домам, приговаривая: «Мудро судит и говорит ладно. Добрый был бы алькальд». Прибавим к слову, что лучшие куски оленины получал с этих пор сам Росендо, а индейцы, приободренные успехом Абдона, тоже пообзавелись ружьями.

И настал час, когда старый Ананиас Чальяйя ушел в землю, где молчать и положено, а место его, как и подобало, занял рехидор Росендо Маки. Он так и остался навсегда алькальдом, и с течением лет все больше славился своей справедливостью. Вся округа говорила о его разуме и честности, и нередко к нему приходили за правдой индейцы из других мест. Особенно мудрым считали его приговор по тяжбе двух колонов[12] из поместья Льякта. У каждого из них была вороная кобыла, и случилось так, что обе они ожеребились в одно время, а жеребята вышли красивые и тоже вороные. Один из них внезапно умер — кажется, его лягнул какой-то строптивый собрат, — и оба крестьянина признавали своим оставшегося в живых. Каждый обвинял другого, что он навел порчу и потому жеребенок «прилип» к его кобыле, а не к той, что была ему матерью. За правдой они пошли к мудрому алькальду Росендо Маки. Он выслушал их молча, поразмыслил, велел поставить жеребенка на общинную конюшню и сказал: «Уведите кобыл и приходите завтра». Назавтра крестьяне пришли без кобыл. Росендо Маки сурово проворчал: «Кобыл приведите», — и пожалел, что пришлось тратить лишние слова. Они привели кобыл, он поставил их на равном расстоянии о г ворот конюшни и сам открыл ворота, выпуская жеребенка. Завидев его, заржали обе, но жеребенок, остановившись на миг, легко решил дело и радостно кинулся к одной из нежных матерей. А Росендо Маки важно проговорил: «Он с рождения узнает голос матери. Ее и послушался». Проиграл тот, кого обвиняли в ведовстве; по он не сдался и подал жалобу судье всей провинции. Тот выслушал и сказал: «Это соломонов суд». Росендо и сам это знал, знал он и про Соломона (скажем к слову, что ни один мудрец так не прославился в мире) и потому порадовался. С тех пор прошли многие-многие годы…

И вот алькальд Росендо Маки состарился в свой черед и сидит теперь на камне у поля, предаваясь воспоминаниям. Он неподвижен, словно камень, и они как бы слились. Спускается вечер, солнце совсем золотое. Внизу, в деревне, пастух Иносенсио загоняет телят, горестно мычат коровы. Женщина в яркой юбке пересекает по тропинке площадь. Посреди улицы, согнувшись под тяжестью дров, бредет дровосек; перед домом Амаро Сантоса остановился всадник. Алькальд прикидывает, что, наверное, это сам Сантос, потому что тот просил у него лошадь. Всадник спешился, вошел в дом. Да, алькальд не ошибся.