Чтение онлайн

— Я вижу и знаю, что ты богат, — отвечала Нара, краем глаза заметив тот же след, — но ни за что в мире я не брошу касика Коранке…

Тогда Чульячаки вскричал, и из реки вылезла анаконда, он еще раз вскричал, и из сельвы выскочил ягуар. Анаконда свернулась огромным клубком, а ягуар вогнул кошачью спину.

— Теперь ты видишь? — сказал Чульячаки. — Я хозяин всей сельвы и всех зверей. Я погублю тебя, если ты не пойдешь со мной.

— Губи, — отвечала Нара.

— Погублю касика Коранке! — сказал Чульячаки.

— Он предпочтет гибель, — не сдавалась Нара.

Тут злой дух подумал с минуту.

— Я мог бы взять тебя силой, — проговорил он, — но не хочу, в этом нет удовольствия. Я еще раз приду через полгода, и, если ты откажешься, я страшно накажу тебя…

Анаконда уползла в реку, ягуар убежал в лес, а Чульячаки забрал все подарки, сел в лодку и снова исчез вдали.

Когда Коранке вернулся с охоты, Нара поведала ему обо всем, скрывать больше она не могла, и касик решил остаться дома, чтобы защитить жену и дочь, когда Чульячаки вернется.

Сказано — сделано. Коранке натянул на свой лук новую тетиву, заострил стрелы и днем и ночью ходил вокруг хижины. Однажды вечером перед Нарой вдруг предстал Чульячаки.

— Пойди со мной, — сказал он, — последний раз прошу тебя. Если не пойдешь, я превращу твою дочь в птицу. Она вечно будет плакать в сельве и станет такой пугливой, что никто из людей не сможет ее увидеть. А если кто ее увидит, чары рассеятся и она станет человеком… Пойди, пойди со мной, прошу тебя в последний раз…

Нара замерла от испуга, но, пересилив себя, стала звать:

— Коранке, Коранке…

Касик примчался точно ветер, натянул лук, чтобы пронзить грудь Чульячаки, но тот исчез в чаще.

Отец и мать побежали туда, где спала их дочка, и увидели пустой гамак. А из гулкой зелени леса до них донесся горестный крик: «Ай, ай, мама!» Отсюда и пошло имя заколдованной птицы.

Нара и Коранке вскоре умерли, не в силах слышать жалобного голоса пугливой птицы, на которую нельзя и взглянуть.

Айаймама все поет, особенно в лунные ночи, и люди всегда вглядываются в чащу, в надежде ее расколдовать. Но до сих пор никто так ее и не увидел…

Пришла пора цветения орхидей, и Аугусто по запаху нашел за бараками, на опушке леса, настоящие заросли. Сначала он ощутил легкое благовоние, потом запах стал острее, привязчивей, от него болела голова и даже поташнивало. Большелистый кустарник был весь усеян стручками, они мерно покачивались, разливая дурманящий аромат. Тропический лес не знает меры и в запахах.

Аромат был так густ и навязчив, что Ордоньес крикнул:

— Уберите эту ваниль…

Десять каучеро взяли мачете, вырубили орхидеи, и по реке поплыли зеленые пахучие острова.

Ночами Аугусто думал о Маргиче. День был полон забот, в сельве надо постоянно смотреть в оба, зато ночью, свернувшись в гамаке, под голоса рассказчиков или жужжание москитов, можно предаваться воспоминаниям. Сначала Аугусто очень скучал и мечтал скорее вернуться. Потом отчаяние, как тугие лианы, оплело его волю, и Маргича стала лишь неверной надеждой. Что было делать ему, зажатому в тиски сельвой и долгами? Кроме того, ему не хотелось возвращаться ни с чем. Кармона говорил, что можно сменить хозяина, перебежать к другому. Но как? Нельзя вечно жить в чащобе, а выйдешь из нее — кругом вербовщики, приказчики, начальники, которые всегда сговорятся между собой. Однажды на пост Кануко приплыл в небольшой лодке каучеро, которого звали просто Мулатом. У него не было долгов, он работал в глубине сельвы и пригнал черные комки каучука прямо по реке, подталкивая их с лодки, как пастух сказочной водной отары. Только два шара потерялись в дороге. Он выловил каучук и стал дожидаться суденышка из Икитоса. Ордоньес смотрел на разложенное добро жадными глазами, предлагал деньги и даже грозился, но Мулат не спал всю ночь, сторожа свое сокровище с ружьем в руках, а на следующий день пришло судно. Кармона и Аугусто поговорили с Мулатом, и он обещал им помочь, когда вернется…

У одного каучеро была гитара из панциря броненосца, и он пел вечерами, подыгрывая себе. Чаще это были ярави, вальсы и печальные песни, оплакивающие тягостную жизнь рабов сельвы. А когда выпьет, он пел:

Предлагал я девчонке

золотую корону,

перуанское знамя

я сулил ей влюбленно.

Ты меня не зови —

ухожу в Явари,

а потом до рассвета

в Какета отправляюсь,

ай-яй-яй,

все по сельве скитаюсь!

Речь шла о набегах и битвах в чужих краях. Перуанские добытчики каучука кровью и огнем покорили Какета и торжествовали вовсю, хотя выиграл от этого лишь предприниматель Арриаса и его компания «Амазон рпвер».

Какета была далеко, и Аугусто мало что в этом понимал. Песня нравилась ему, потому что была веселой, а веселье — цветок, редкий в сельве, как виктория-регия, которая растет на прудах и озерах. Говорили, что красивей ее ничего нет на свете.

Ему нравились всякие песни, даже грустные. Сам Аугусто пел хуже.

Нара из сказки напоминала ему Маргичу, по еще больше — юную Майби. Стараясь, чтобы Ордоньес не заметил, Аугусто часто глядел, как Майби идет из женского барака к дому хозяина. Иногда на ней была рубаха, иной раз она ходила обнаженной. Прекрасным было ее смуглое крепкое тело, несмотря на все муки… Грудь мягко вздымалась, живот был гладкий, бедра двигались красиво и мерно. На круглом лице, окаймленном иссиня-черными волосами, чернели глаза испуганной птицы, а у губ пролегла печальная складка. Да, Майби напоминала Пару из сказки. Все каучеро мечтали о ней и, может быть, любили ее в мечтах. Их возлюбленные были некрасивы, а у многих вообще не было женщин.

Кармона рассказывал про одного гринго Мак-Кензи, миссионера в племени агуаруна. Однажды в горах Кахамарки Мак-Кензи и Кармону, служившего у него помощником, чуть не убила толпа, науськанная одним священником, который заявил, что гринго — сам антихрист. К счастью, они запаслись хорошими лошадьми и не помчались галопом, а просто полетели. Агуаруны любили Мак-Кензи, слушали его протестантские мессы, принимали от пего подарки, а главное, помогали ему расправляться с припасами. Благочестия у них было хоть отбавляй. Потом, в эпоху каучуковой лихорадки, они защищали от пришельцев свою территорию Нижнего Мараньона, как-то раз даже вырезали всех каучеро на одном посту за то, что управляющий не вернул им сансу — высушенную голову касика, они выменяли ее па ружье, а управляющий отправил в Лиму. Да, впрочем, речь шла о женщинах. Эти агуаруны, когда одноплеменник уведет у кого-нибудь женщину, бьют его мачете по голове. У некоторых па темени больше борозд, чем на поле. Чужаков они просто убивают. А хуже всего, что индейцы узнают о неверности по запаху, и женщине приходится сознаться. Когда Кармона завел себе женщину из этого племени, они устраивали себе ложе из пальмовых листьев, а потом выбрасывали их в реку. Да, всякое случалось…

В Кануко женщины были измученные и старые, а Майби, Майби… Ордоньес зверски терзал ее. Когда суденышко, как обычно, привозило спиртное, он напивался больше всех, ревел в своей комнате, ругался, потом звал Майби или сам шел к ней, и начиналось:

— Ты меня не любишь, потому что ты шлюха. Ты спишь с другими. Ну, я тебя проучу!

Он вел молодую женщину на опушку и нагую привязывал к дереву. Всю ночь ее жалили москиты и бесчисленные лесные насекомые, а утром все тело бывало в нарывах и в крови. Тогда Ордоньес, который беспробудно пил до утра, нацеплял ей веревку на шею и бросал в реку. Майби билась, чтобы не утонуть, держала веревку, не давая ей затянуться вокруг шеи. Водой с нее смывало кровь, и Ордоньес, насладившись зрелищем, вытаскивал ее из воды и говорил: