Чтение онлайн

Прибежали охранники и стали колотить его прикладами. Отступив в угол, Хасинто дрался с ними, как бык со сворой псов, но их было много, и в конце концов он упал без чувств. Его потащили в карцер и снова били на особой штуке, вроде спортивного коня, которая не дает ни сесть, ни встать.

Вышел он оттуда совсем поникший и несколько дней сторонился всех в камере и во дворе. Шагал он уже не так твердо, словно ботинки стали ему тяжелы. Дикарь отозвал его как-то и сказал:

— Дружище, письма ты писать не хочешь, но ведь им можно просто заплатить. Я дам тысячу солей, они сразу все забудут и выпустят тебя.

— Спасибо, — ответил Хасинто, — хоть обидно мне, что правды не добился…

И через неделю он вышел, вконец сломленный тюрьмой.

У других все было по-прежнему. Появились новые узники и через несколько дней рассказали о себе; их слушали внимательно хотя бы потому, что речь шла о том, другом, вольном мире. Скоро и к ним привыкли, и жизнь снова потекла бесцветно и тоскливо.

Росендо эта жизнь представлялась совершенно пустой и бесплодной. Как-то его навестила старуха Росария, морщинистая и сгорбленная. Ходить ей было трудно, и алькальд был глубоко тронут таким вниманием. Внучок его уже немного говорил и бегал за овцами, играя в пастуха…

Однажды во вторую камеру, где сидел Росендо, привели Дикаря, который раньше сидел в четвертой. Власти считали их теперь сообщниками, а главное, им хотелось вовлечь алькальда и всю общину в атмосферу разбоя. Те, кто побывал в тюрьме, знает, что перемещения узников обычно означают перемены в деле. Васкеса обвиняли во всех грабежах и смертоубийствах, которые случались в округе за последние годы. Обвинили его и в нападении на курьера. Однако доказать ничего не удалось. Дикарь утверждал, что все найденные у него товары он купил у Хулио Контрераса; судья вызвал его, но Волшебника не смогли найти. Говорил Дикарь спокойно и столь властно, что ему и тут верили. Судья не слишком старался, ибо знал, что разбойник у него в руках. Порою он даже давал понять, что обвиняет, в сущности, Аменабар. «И чего ты связался с общиной?» — как бы укорял он. Но для верности и для того, чтобы притянуть к преступлению Росендо, Дикаря обвинили и в том, что он участвовал в «беспорядках», послуживших причиною смерти одного из служителей закона. Его еще раз допросили и перевели к старому алькальду.

С темным, обветренным лицом и, как всегда, одетый в черное, Дикарь слился бы с мраком камеры, если бы не сверкал его здоровый глаз и не белели так ярко зубы. Властный и пылкий голос понравился Росендо, и алькальд поверил, что человек этот от природы добр. Порою казалось, что все злодеяния забыты и он снова — тот юноша, который собирал навоз, чтобы заработать матери на хлеб. Как бы то ни было, бодрость его и воля заполнили тесную камеру, и Росендо, признав, что так оно и должно быть, тихо сидел на своей постели и жевал коку. Новые соседи ладили, но нельзя сказать, чтобы они были во всем согласны.

— Ух! — кричал Васкес. — Видел бы ты, старик, как мы напали на Умай! Ну и верещали же донья Леонор, ее дочка и служанки!

— Что ж хорошего? — отвечал Росендо. — Убили двух надсмотрщиков, а они ведь из бедных, как мы, только с пути сбились…

— Жалеешь ты всех, Росендо, это тебя и губит! Надо бить без пощады…

— Чтобы убивать бедных, богатые бедными и пользуются…

— А, плевал я на бедного, если он дурак!

И беседа на этом прекращалась.

Однако Росендо все больше восхищался тем, как умеет Дикарь подчинить себе чужую волю. Он редко прибегал к угрозам, но влияние его росло. Даже начальник тюрьмы, под предлогом допросов, вызывал его в свой кабинет и оставлял там с посетителями. Охранники ходили для него в лавку и не всегда брали деньги. Один из них признался, что Оскар Аменабар платит некоторым стражникам за усиленный надзор над таким опасным преступником, но Дикарь переманил к себе всех не столько деньгами, сколько храбростью, спокойствием и каким-то особым обаянием. Скажем сразу, что богатым он не был. Он всегда делился с товарищами, а свою долю тратил не считая. Из четырех тысяч, принесенных Доротео, одну он подарил Хасинто, две заплатил Корреа Сабале, а оставшуюся роздал заключенным, охранникам и прохожим, которых за чем-нибудь посылал. Потом Дикарь получил еще одну тысячу и весть о смерти Волшебника. Деньги тут же разошлись, а весть он смаковал долго. Заметим, что Касьяне он давал деньги всякий раз, как она навещала его с сыном. Но двести солей он припрятал.

— Эти деньги, — говорил он алькальду, — нужны мне па хорошее дело.

Однажды алькальд сообщил ему, что к нему кто-то пришел.

— Женщина? — спросил Дикарь.

Да, только я не знаю, как ее зовут.

Дикарь разволновался.

— Что-то мне чудится, это Гумерсинда…

Через два часа он вернулся и сказал:

— Да, Росендо, это она и есть, моя настоящая жена. Мы с ней жили в Туко, помнишь, я рассказывал? Она тоже сидела в тюрьме. Когда она услышала, что я арестован, она пришла из самой Кахабамбы. И не повторишь, сколько она мне всего порассказала! Хорошо хоть вылечилась, ушла от судьи и теперь замужем за сапожником. Она много перемучилась. Плакала так сейчас, я и сам чуть не заплакал. Обнял я ее, и мне показалось, что я свою счастливую пору обнимаю. Она хотела остаться со мной, уйти от мужа, помогать мне тут, но я не разрешил. Пускай живет спокойно и не знает, что я ее люблю. Со мной ей хуже будет. Дал я ей двести солей, и она ушла. Тяжело было отпускать, очень я ее люблю, но ей такое не вытянуть…

Дикарь все время думал о Гумерсинде и чуть было не послал за ней, но в воскресенье вместе с общинниками пришла Касьяна, он поиграл с сыном, который уже вставал на ножки, и сказал, что мальчик вырастет сильным и смелым. На другой день велел раздобыть денег — «на хорошее дело».

Пришел Корреа Сабала и сообщил, что Оскар Аменабар выставил свою кандидатуру в сенат от провинции. Отец его был в Лиме, и никто не знал, сколько времени он там останется, кроме одной француженки, его возлюбленной. Предполагалось, что он занят делами, по письма домой приходили все реже. Недруги говорили, что успел он немного: добился посылки войск для поимки Васкеса и всеми правдами и неправдами домогается высокого покровительства для сына. Жена, осведомленная добрыми людьми о его занятиях, собралась в столицу с одной из дочек. Ему совершенно незачем было дольше там оставаться, но он писал, что следит за учением Хосе Гонсало и готовит избирательную кампанию. Столь убедительные доводы успокоили доныо Леонор, но от поездки все же она не отказалась.

Когда адвокат ушел, Дикарь сказал алькальду:

— Слыхал? Вы, общинники, скажите спасибо этой француженке, что вы еще живы. Надоедят они друг другу, и он снова займется вашими делами. Ему ведь важно утопить этих Кордова. А с сыном-депутатом он будет еще сильнее. Но Корреа Сабала одного не знает: Кордова тоже не дремлют, а их четверо. Они выставят кандидатуру Флоренсио Кордова. Посмотришь, что будет…

Тем же вечером в городе началась перестрелка. У дона Сегундо Переса, ставленника Аменабара, двери лавки изрешетили пулями. Через несколько дней и Кордова выставил свою кандидатуру, и дом его друзей взорвали динамитом. Предвыборная кампания началась.

Донья Леонор уехала в Лиму, взяв с собой не одну, а всех дочек.

В домах Аменабара и Кордова засели вооруженные люди. Ночью обе стороны высылали патруль, а при встречах дрались. Жандармам приказали поддерживать дона Альваро, но на улицах побили все фонари, и нередко в темноте они сражались с собственными союзниками.

Выстрелы, крики и брань сотрясали город. Заслышав пальбу, Дикарь подбегал к решетке, орал: «Да здравствует Кордова!», и заключенные чувствовали, что он вот-вот убежит. Аменабара и властей они ненавидели не меньше, чем он. Охрану тюрьмы усилили, и теперь уже восемь часовых не давали узникам спать по ночам.

Днем Дикарь с большим жаром рассказывал Росендо о том, как на пего охотились.

— Ух, старик! Послали на меня солдат, а я их два месяца водил за нос. В самых разных местах встречали человека в черном, на черном коне, с винтовкой, а с ним — люди с карабинами. Я разослал пятерых «Дикарей»! Одного — в Уйюми, другого — в Уарку, третьего — в Суми, четвертого — в Кальяри, а пятый шел куда-то к югу… Жандармы и сотня солдат не знали, что делать. Одного «Дикаря» убили — беднягу Обдулио! — и поехали сообщить об этом. Ну, тут им повезло, наткнулись на меня в самом неподходящем месте. Спасибо хоть Доротео убежал и еще шестеро. Сейчас они с нашими… А я, старик, готовлю одну хорошую штуку. Эти выборы нам на руку. Кстати сказать, все думают, почему меня не убили, убивали же моих людей. Конечно, я читал судию, эта молитва и Доротео спасла, но тут подсобил бедняга Обдулио. Они его убили, прибыли жандармы, смотрят — труп не мой, вроде покрасивей. А новость уже разошлась, народ смеется. Вот и повели меня живого, чтобы все видели. Везет, что называется!

Наконец как-то в воскресенье Дикарю принесли деньги, а кузнец передал с адвокатом сверточек, который Васкес тут же спрятал, сказав, что это игрушки для сына. На прогулке один чоло попросил у него сигарету, и они пошли вместе. Белое и черное пончо долго мелькали во дворе, а в камере Дикарь спрятал в вещах еще и револьвер.

— Понимаешь, — сказал он Росендо, — начальник тюрьмы меня любит, только он стал пошустрее и обыскивает моих гостей…

Дикарь очень осторожно жевал курицу и мясо, которые ему присылали, и однажды вынул изо рта крохотный комочек бумаги. Пока он читал в слабом свете камеры, его уродливое и прекрасное лицо светилось решимостью.