Чтение онлайн

Легенда разрасталась, и вот по дорогам между полуночью и рассветом стала галопом носиться какая-то тень.

Находка составила целую эпоху, и по всей округе теперь говорили: «Незадолго до того, как нашли голову Дикаря Васкеса…»

XIX. Новая встреча

Вот земля, на которой его воля, отточенная и живая, словно лемех нового плуга, обратится в пашню и зерно. Воля его еще крепка, когда речь идет о земле.

Сольма лежит меж двух ущелий. Они берут начало там, где рождается солнце, и спускаются к реке Мангос по отрогам горной цепи. Одно называют Черным ущельем, другое — Глубоким. Вот она, земля Сольма, и Хуан Медрано смотрит на нее, теплея сердцем, с горы Бурые Глыбы. Ее покрывает пышная поросль, но все же видно, что земля — то черная, то красноватая. Гора начинается полого и мягко и вдруг, искривившись, встает на дыбы и все поднимается к востоку, теряясь за волнистой грядой Тамбо. А к западу она снижается, резко обрываясь за красной полосой островерхих скал, которые громоздятся перед спуском к реке.

Вдали, где прячется солнце, высятся горы, границы других поместий, и справа от них — река, она течет в глубине ущелья, и отсюда ее не видно.

Сольма же кончается в том месте, где скалы у берега Мангос пускаются в мрачный и безумный пляс. На юге, огибая Сольму по Черному ущелью, Тамбо переходит в гору, которая зовется Уинто и подходит к реке широким склоном, заросшим агавой. А к северу за бездонными пропастями Глубокого ущелья волнами стелются, теряясь в голубой дали, склоны, покрытые кустарником, — пастбища Чамис.

Да, больше с Бурых Глыб ничего не увидишь.

Здесь растут деревья, кусты и травы, сплетаясь в непролазные дебри горного леса. Гора поросла с самого низа, от приречных скал, густая зелень захватила пампу, поднялась по склонам до места, где стоит сейчас Хуан Медрано, и двинулась вверх вдоль ручьев и оврагов, хотя мощных стволов и пышных крон становится меньше к вершине, и на холодных отрогах Тамбо можно найти лишь серый кустарник.

Хуан Медрано стоит здесь, разглядывает эту землю, и старые недуги и тревоги гнетут его. Он изведал немало мучений и на оросительных каналах, и на плантациях какао, и на кофейных, и в дальней дороге, и в сердцах людей. Теперь он в Сольме, где люди пашут землю, как им нравится, а урожай делят с хозяином, которого зовут дон Рикардо. Он-то и привел сюда Медрано, поведал ему о пользе труда и о значении этого края для сельского хозяйства, дал много советов, а в завершение сказал:

— Словом, вот тебе земля… Бери и работай.

Дон Рикардо пришпорил черного осла и повернул на тропу, сходящую к берегу, в поместье Сорабе. Медрано смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за деревьями, и с той минуты все глядит и глядит на землю, не двигаясь. Он уже изучил ее несколько дней назад, когда обошел всю и убедился, что она годится. Какой-то пеон, погонявший быка, сказал, как здесь что называется. Место Хуану понравилось, больше всего потому, что напомнило землю, которую он носил в сердце: немножко похоже на Руми, немножко — на пастбище Норпы. Разница есть, конечно, но и общее есть.

Шумят деревья, пестрые коровы и лошади выделяются на серо-зеленом фоне леса. Они поднимают головы и смотрят по сторонам. Что там — медведь или пума? Нет, просто человек. Наверное, среди обрывов и скал притаились и медведи и пумы, но сейчас сюда пришел человек, и коровы глядят на него издали, а потом, успокоившись, снова принимаются щипать пожелтевшую июньскую траву.

И вся природа — горы, холмы, ущелья, животные — снова, как в добрые старые дни, входит в проснувшееся сердце Хуана Медрано. Они снова встретились и радуются друг другу.

Сольма знает, как упорен человек. Это он возвел здесь красные стены, ныне подточенные и иссеченные ливнем, ветром и временем. Эти потрескавшиеся куски плотно умятой глины были некогда сахарным заводом, но сейчас все заросло вокруг, и они тонут в листве молодых деревьев, подрывающих корнями фундамент. Большой плоский камень с желобками теряется в траве; когда-то по нему, выдавливая сок из тростника, ходил деревянный жернов, движимый ленивыми волами. Провалы печей, над которыми прежде бурлили, источая медвяный запах, наполненные соком медные котлы, поросли лебедой. Нет и следа от места, где остывала патока, а дома, где жили люди, превратились в едва заметные бугры и груды рассыпавшихся кирпичей. Впереди, на склоне и на косогорах, спускающихся к пампе, и в самой пампе некогда желтел сахарный тростник, но теперь не видно даже борозд. Дикая и буйная растительность завоевала этот край, и здесь больше не пахнет медом, взрытой землей и сладким тростником. Ветер разносит ароматы сочащихся стволов и веток, резкий запах пышного цветения, тонкое благоухание смол. Может быть, па этом самом месте, где поднялся высокий уаланго, засыпали усталые люди. Вот здесь, наверное, после утомительного дня они стелили себе постель, во мраке белели их рубахи, и сон уносил на своих крыльях их помыслы. А потом канал, прорытый из долины, пересох вверху, за Тамбо, где нельзя сделать обвода, а оба ущелья сужаются летом, и тростник умер от жажды. Его сменил лес. Все это Хуану рассказал пеон, который гнал быка. От давних стараний человека ничего не осталось, но жива его воля, и земля у подножия деревьев готова предаться ему. Нет сахарного завода, да это и к лучшему, потому что ныне здесь растут маис и пшеница.

Наступает вечер. Солнце погружается в легкую пену облаков недалеко от неровной линии горизонта. Надо возвращаться. Под листвой трепещут все более густые тени, отдаленные холмы одеваются сумраком, и птицы стрелами проносятся над головой, стремясь к своим гнездам. И Хуану пора к Симоне, доброй жене, которая с двумя малыми детьми пришла сюда разделить с ним его труды и судьбу. Он идет тропою, по которой спускался дон Рикардо. Она змеится светлой полосой, минуя деревья. Ветви протягивают лапы, стараясь зацепить его сомбреро, и, если какая-нибудь из них оказывается слишком уж назойливой, он достает мачете, висящее у него на поясе. В юности Хуан мечтал о таком мачете, как у Бенито Кастро, — с тонким лезвием и золоченой ручкой, украшенной ястребиной головой, — но и это неплохое, крепкое, падежное, с костяной ручкой и длинным широким голубоватым лезвием. Отец, даря мачете, сказал:

— Держи его всегда при себе. Это — та же рука, только с лезвием.

Сейчас стальная рука обрубает назойливые ветви. Хуан впервые столкнулся с лесом, а лес не любит, когда его колечат. Урон, однако, невелик. Тропа поднимается на холм, на котором лишь низкая поросль да лианы. На другой его стороне Хуан видит Симону. Пристроившись у большого камня, она стряпает на сложенном наскоро очаге, и пламя нагревает бок огромной скалы. Дети, Поли и Эльвира, играют, ломая хворост. Тут же лежат пожитки: два узла со съестными припасами, горшки, инструменты, несколько сумок и латунная лампа с проволочной сеткой — воспоминание о работе на оросительных каналах. Водолаз, лохматый коричневый пес, меланхолично глядит на детей.

Хуан ложится на мешки и, чтобы начать беседу, спрашивает:

— Нравится вам здесь?

Симона отвечает, бросив взгляд на поля:

— Земля хорошая, Хуан.

— Значит, будем здесь жить, — заключает он радостно.

И поскольку они крестьяне и знают доброту земли, слова эти вселяют в них надежду, словно они говорят о хлебе, который даст им мать.

Деревья вручили свои кроны мраку, который подступил совсем близко и заплясал у самого огня. Хуан зажег головней лампу и привязал ее бечевкой к ветке. Она горит дымящимся красноватым пламенем, распространяя запах керосина. При ее свете они управляются с вяленым мясом, маисовой кашей и неторопливо беседуют о том о сем. Лампа качается, и тень от дерева то взлетает, то снова падает на траву и кусты. Чуть подальше мечутся другие тени, и кажется, что ствол ожил и машет ветвями, стараясь вырваться из вязкой ночи.

Симона гасит очаг, и они расстилают постели у большого камня, который защитит их от ветра. Хуан развертывает одеяла и пончо, от них веет сладостной памятью о матери. Она сама их ткала, искусно сочетая разные цвета, сама расчесывала, чтобы они были мягче, а напоследок обшивала шелковой кромкой. — Теперь они немножко потерлись. Симона тоже умеет прясть и ткать, но у нее нет шерсти. Сейчас его мать сидит, наверное, рядом с отцом и обнимает младшего брата, а возле них — другие дети и родичи, окружившие большой очаг в уютном свете пламени. Должно быть, как он сейчас вспоминает их, они вспоминают его. Впервые за весь день он скучает по дому и гасит лампу, чтобы спрятать боль в убежище темноты. Ночные птицы принимаются петь в ветвях чиримойо и смоковниц, которые растут поблизости, в овраге; где течет родник, и его воображение переносится туда.

— Симона, много ли в роднике воды?

— Ручеек, Хуан… Пошел прочь, Водолаз! Нечего тут блох трясти…

Водолаз удаляется с неохотой и устраивается под кустом.

Вверху показались звезды. Дневное тепло ушло, пахнуло холодным ветром, который остужает кожу и приносит стойкий запах цветущих смоковниц. Слышится хор филинов, скрипучий крик совы, медлительное пение птички, которая зовется пакапака. Ночь безлунная, но звезды совсем рядом, их с каждой минутой все больше, и кажется, что трепещет вся мерцающая глубина неба. Иногда звезда падает, и снова сверкающий небесный свод нависает над черной землей, на которой влажным пятном выделяется лес.