Чтение онлайн

На следующий день Карина и Сэм прилетели в Фербэнкс, чтобы привезти домой останки Криса. В морге им вручили горстку личных вещей, найденных с телом — ружье, бинокль, удочку Рона Франца и один из швейцарских ножей Джен Буррс, книгу с описанием растений, в которой был записан его дневник, фотоаппарат «Минолта» и пять кассет с фотопленкой. Патологоанатом протянул через стол какие-то документы, Сэм их подписал и вернул обратно.

Менее чем через двадцать четыре часа после приземления в Фербэнксе, Карина и Сэм полетели в Анкоридж, где тело Криса кремировали после вскрытия. Из морга пепел доставили в их отель в пластиковой коробке. «Я удивилась — коробка оказалась такой большой… — говорит Карина. — Его имя было напечатано с ошибкой. Бирка гласила: „Кристофер Р. МакКэндлесс“. На самом деле его средний инициал — Дж. Меня страшно задело, что они даже это не смогли сделать правильно. А потом я подумала, что Крис отнесся бы к такой ситуации равнодушно. Его бы это скорее позабавило».

Следующим утром они сели в самолет до Мэриленда. Карина везла пепел брата в своем рюкзачке.

Во время полета Карина съела каждую крошку еды, которую стюардесса перед ней поставила, хотя, по ее словам, «в самолетах кормят просто ужасно. «Но мне была непереносима даже мысль о том, чтобы выбросить еду, тогда как Крис умер от голода». Однако в последующие недели ее аппетит пропал, и она потеряла четыре с половиной килограмма, заставив своих друзей подозревать симптомы анорексии.

В Чезапик Бич Билли тоже прекратила есть. Миниатюрная сорокавосьмилетняя женщина с девчоночьими чертами лица, она потеряла три с половиной килограмма перед тем, как аппетит, наконец, вернулся. Уолт реагировал по-другому, начал есть без разбора, и набрал те же три с половиной килограмма.

Прошел месяц. Билли сидит у обеденного стола, просматривая фотографии Криса в его последние дни. Все, что она может делать — это заставлять себя глядеть на нечеткие снимки. Время от времени она не выдерживает и начинает всхлипывать так, как способна только мать, пережившая ребенка, с чувством столь громадной и необратимой потери, что ум отказывается ее вместить. Такая скорбь, наблюдаемая вблизи, заставляет даже самую убедительную апологию экстремальных приключений звучать глупо и лживо.

«Я просто не понимаю, почему он должен был так рисковать, — протестует Билли сквозь слезы. — Я этого совсем не понимаю».

В последнем письме Уэйну Вестербергу МакКэндлесс написал: «Если я погибну во время этого приключения и ты больше не услышишь обо мне я хочу чтобы ты знал я считаю тебя великим человеком. Теперь я отправляюсь в дикую природу». Когда путешествие и вправду оказалось гибельным, это напыщенное заявление породило предположения, что парень изначально собирался покончить с собой, и когда он ушел в чащу, то даже не собирался когда-либо из нее возвратиться. Однако я в этом далеко не уверен.

Моя гипотеза, что гибель МакКэндлесса была незапланированной и представляла собой ужасную случайность, вытекает из анализа тех немногих документов, которые он оставил, и бесед с теми, кто общался с ним в последний год жизни. Но мое ощущение намерений Криса МакКэндлесса имеет и более личную природу.

В юности, как мне говорили, я был своевольным, эгоцентричным, порой безрассудным и легко поддавался переменам настроения. Я, подобно многим, огорчал своего отца. Как и у МакКэндлесса, влиятельные фигуры мужского пола вызывали у меня странную смесь подавленной ярости и желания угодить. Если что-нибудь приковывало к себе мое необузданное воображение, я преследовал это со страстью на грани одержимости, и с семнадцати до тридцати лет этим чем-то были горные восхождения.

Не успев проснуться, я каждый день представлял в мечтах, а затем и реально совершал подъемы на удаленные вершины Аляски и Канады — заоблачные шпили, крутые и пугающие, о которых во всем мире знала лишь горстка помешанных на скалолазании. В этом были свои плюсы. Концентрируясь на покорении одной вершины за другой, я сумел пронести все ценное во мне сквозь густой туман взросления. Альпинизм многое значил для меня. Опасность погружала мир в галогенное сияние, в котором все — изгибы скал, оранжевые лишайники, облака — представало ослепительно контрастным. Жизнь натягивалась, как струна. Мир обретал реальность.

В 1977 году, размышляя у стойки бара в Колорадо о своих экзистенциальных томлениях, я вбил себе в голову идею о восхождении на гору под названием Палец Дьявола. Диоритовая [48] глыба, из которой древние ледники вытесали колоссальных пик невероятных пропорций, Палец особенно впечатлял с севера: его непройденная великая северная стена отвесно поднимается на 1829 метров от ледника у своего подножия, вдвое превосходя по высоте Эль Капитан из Йосемитского парка [49] . Я отправлюсь на Аляску, пройду на лыжах по ледникам от моря пятьдесят километров, и покорю могучее «северное лицо». Более того, я решил идти в одиночку.

Мне было двадцать три, на год меньше, чем Крису МакКэндлессу, когда он отправился в глушь Аляски. Мои рассуждения, если их так можно назвать, подогревались скоропалительными порывами юности и книжной диетой, насыщенной работами Ницше, Керуака и Джона Менлава Эдвардса. Последний был писателем и психиатром, который прежде, чем покончить с собой при помощи капсулы с цианидом в 1958 году, считался одним из выдающихся британских скалолазов того времени. Эдвардс считал скалолазание «психоневротической тенденцией», и занимался им не ради спорта, а чтобы найти убежище от внутренних мучений, отравлявших его существование.

Когда я составил свой план восхождения на Палец, то смутно подозревал, что для его осуществления потребуется прыгнуть выше головы. Но это лишь добавило замыслу притягательности. В тяжести испытаний был весь смысл.

У меня была книжка с фотографией Пальца Дьявола — черно-белым снимком, сделанным с самолета выдающимся гляциологом [50] Мейнардом Миллером. На этом фото гора выглядела особенно зловещей: огромный, облепленный льдом темный гребень из слоистого камня. Эта картинка возбуждала меня не хуже порнографии. Я пытался представить свои ощущения, когда я буду балансировать на вершине, острой, как бритва, тревожно глядя на сгущающиеся вдалеке грозовые тучи, сгибаясь под ветром и морозом и обдумывая, по какой стороне легче соскользнуть вниз. Способен ли человек сдержать свой страх настолько, чтобы взойти на вершину и спуститься вниз?

И если мне это удастся… Я боялся даже представить триумфальные последствия, чтобы не накликать беду. Но у меня не было сомнений, что восхождение на Палец Дьявола полностью изменит мою жизнь. Как могло быть иначе?

Я тогда работал плотником по вызову, облицовывая кондоминиумы в Болдере за три с половиной доллара в час. Однажды, после девяти часов траханья с двадцати пяти миллиметровыми досками и забивания шестнадцатипенсовых гвоздей [51] , я сказал боссу, что ухожу: «Нет, Стив, никакой пары недель, я имею в виду — прямо сейчас». Я потратил несколько часов, чтобы очистить рабочий фургончик от своих инструментов и причиндалов, а затем сел в автомобиль и отправился на Аляску. Как всегда, я был удивлен, насколько легко уходить, и как это приятно. Мир неожиданно преисполнился возможностей.