Чтение онлайн

Его уже гнали из высотной бригады: «Ты ж сюда негодный, чего ж ты лезешь!» Бригада животики надрывала, наблюдая, как он там орудует на высоте. А он смотрел на высотников своими женскими глазами и говорил:

— Никуда я не уйду. Я не буду себя уважать, если уйду.

Шалашов ревниво думал об этом Вале. Однажды он ему даже приснился: Валя полз по стреле башенного крана и был почему-то в военной форме с орденами.

Как-то в обеденный перерыв Шалашов с Васечкой устроились на трубах закусывать. Ели пирог с капустой (угощал Шалашов, пирог был Клавин). Подошла дородная женщина с полевой сумкой и сказала:

— Здравствуй, Шалашов! Хорошо, что я тебя встретила. На той неделе он уходит на пенсию. Можешь оформляться.

Васечка перестал жевать и посмотрел на напарника квадратными глазами. А Шалашову стало как-то муторно. Он думал, это еще не сейчас произойдет, когда-нибудь впоследствии.

— Тут у нас одно дело, — сказал он извиняющимся голосом и сам ужаснулся этому голосу. — Ты прости.

Васечка демонстративно отряхнул с себя крошки, сказал: «Теряем лучших людей» — и ушел вразвалочку.

Какое им дело, что он уходит? Они же его не любят. И он имеет полное право по советскому закону, предупредив администрацию за две недели. И почему он смутился и лепетал, как будто украл соседские сети или сделал какую-нибудь гадость? Он свободный человек, и плевать ему, что кто думает.

— Раздумал, — злобно сказал он женщине с полевой сумкой. — Берите кого-нибудь другого.

Та обиделась и ушла, сказав: «Что ж ты мне голову морочил?»

Дело было так. Когда Шалашов только приехал, он просил эту тетку из конторы, свою землячку, подобрать ему что-нибудь этакое, чтобы не перерабатываться.

Она его сперва послала в комбинат бытового обслуживания, в фотоателье. Лохматый фотограф встретил его, как сына, сказал: «Всегда будешь иметь маленький кусочек хлеба с ба-альшим куском масла». И добавил: «Если мы поймем друг друга». Шалашов понял сразу: тут какое-то жульничество. И не захотел пачкаться. Тогда тетка велела ему ждать другого места: хозяйственник в клубе собирался на пенсию. И он все время ждал этого места. Черт знает что!

На другой день Федя безразличным голосом спросил Шалашова:

— Ты что, уходишь от нас?

— Никуда я пока не ухожу. Надумаю — пришлю телеграмму.

— Просто ребята болтают, — примирительно сказал Федя.

В соседнем блоке заливали бетон. И пока он не затвердел, каждый желающий мог оставить свою вечную отметку. Это строго запрещалось, но все-таки было можно. Кто нацарапает «Люба», кто «Саша», кто целое изречение (например: «Люблю порядок!»), кто короткое матерное слово, за которое бетонщики и морду могут набить.

Шалашов узнал, взял железный прутик и написал на видном месте: «В. Г. Шалашов» и рядом: «АЭС». АЭС — это значит: Атомная электростанция.

Вот здесь моя опытная рука порывалась написать: «Конец». И поставить точку. Чаще всего точку ставят именно в таком месте.

Мне тоже было бы приятно дать понять читателю, что дальше все пошло отлично, что Шалашов побратался с Цаплиным, женился на Клаве и в конце концов стал бригадиром вместо Феди, разумеется ушедшего на учебу…

Но ничего такого пока не случилось. Случилось даже нечто противоположное…

Все полетело из-за какой-то ерунды, из-за прокладок. Перед сменой, в автобусе, ребята говорили про разные дела. И между прочим Федя сказал, что надо бы ставить прокладки «тридцатки», а не «двадцатки». «Двадцатки» в крайнем случае тоже можно, но «тридцатки» гораздо лучше.

Потом говорили еще о тысяче вещей, и Шалашов говорил вместе со всеми. Говорил, кричал, смеялся.

Если бы «тридцатки» были под рукой, конечно, Шалашов ставил бы их. Но оказалось, что надо за ними ходить в инструменталку, да искать, да таскать. А Федя же сказал, что ничего, «двадцатки» тоже можно. Словом, понятно…

В конце работы Федя, по дороге в прорабку, завернул к Шалашову. Спросил, не поедет ли он в воскресенье на прогулку? Если один — пусть гонит полтора рубля, если с девчонкой — трешку. Потом Федин взгляд упал на горку прокладок.

— Ага, — сказал он мрачно и позвал Цаплина.

Цаплин все сразу понял. Но ничего не сказал.

И они ушли.

А Шалашов страшно расстроился. Хоть бы обматерили его, хоть бы излупили или послали бы за «тридцатками» в Сыктывкар. Он сейчас бы, наверно, поехал за «тридцатками» в Сыктывкар.

А так что же будет? И что теперь можно сделать? И что теперь можно сказать?

Он не сел со всеми в автобус, а пошел в городок пешком.

Он шел и все расстраивался…

1963

И вдруг Иван Сергеич ударил Судова. Он бахнул кулаком по этой молодой, зубастой, нахальной улыбке. А потом молотил тяжело, задыхаясь, хрипя, до нуля выкладываясь в непосильной работе.

Слесарек Слава, обученный в дружине правилам самбо, прыгнул с рештовок на Ивана Сергеича и лихо скрутил ему руки. Пацанячье его лицо сияло невольной гордостью умельца, у которого уменье долго ржавело без дела, но вот не заржавело.

— А ну, оставь, — приказал Неустроев, Славкин бригадир. — Отпусти, тебе говорят…

Славка огорчился и разжал руки.

— Заметьте, ребята, я был при исполнении… — сказал Судов, всхлипывая и размазывая кровь по лицу. — Подтвердите в милиции.

Иван Сергеич стоял, привалившись к стенке, — старый, толстый, в прожженной брезентовой спецовке, стянутой проволокой на животе, и ловил ртом воздух… Никак не мог продышаться.

— Вы только подтвердите, — просил Судов. — Что он меня при исполнении… Получит, гад, пять лет! Вы все свидетели…

Он смотрел своими заплаканными глазами то на одного из ребят, то на другого. Но лица у всех были хмурые, ничего не обещающие.

— Присядь, Иван Сергеич, — сказал Неустроев, как будто Мирненко был маленький. — Ты сядь, а то опять загнешься, как тогда… Воин, понимаешь…

Судова от этих слов даже передернуло. Он повернулся и ушел. Наверно, в медпункт, чтобы засвидетельствовали телесные повреждения.

— За что он его? — спросил Славка.

— Я не знаю, за что он его. Но я знаю, кто Иван Сергеич и кто Судов, — медленно и твердо (чтоб, значит, все ребята учли) сказал Неустроев. — Наверное, он правильно бил.