Чтение онлайн

И вот в другом, очень хорошем письме, присланном в редакцию читателем В. Бережным, водителем одесского трамвая, выражено недоумение, как это такая идейная Варя может мечтать о том, чтобы Анатолий вернулся.

Так ведь любовь, товарищ Бережной! Вот к Варе «прилепился сердцем» очень хороший парень Василь, ее товарищ по работе и совершенный единомышленник. А она уговорила его уехать, не терзаться зря. Не могу не повторить несколько строчек из письма этого Василя: «За что, Варюня, наказываешь меня так жестоко? Ведь я для тебя души не пожалею. Я одно хочу: жить за ради тебя с Мишей, который будет мне лучше, чем сын. Ну что ты уперлась! Сама не живешь, как следует, и человека не хочешь осчастливить».

Любовь напрасно кажется некоторым читателям (боюсь, что порой и писателям) чем-то вроде проводимого раз в два года конкурса на замещение штатной должности доцента. Пришел лучший кандидат — освобождай место. Нет же, Варя любит, она готова многим для этой любви пожертвовать. Она ждет Анатолия и мучается, и никакой другой — самый лучший — его не заменит.

А вот согласиться с Толиным миропониманием не может. Даже решившись уступить, — не может. Как правильно написал тот же товарищ Бережной, «ей совсем не нужен мир любой ценой, мир на любых условиях».

Ханжество и свинство утверждать, что перевыполнение норм важнее семьи. Конечно, лучше было бы, если бы Варя и жена Эн прекрасно вели хозяйство, холили и нежили мужей. Где-то их широта действительно граничит с безалаберностью. Они вовсе не идеальны. Но есть в характере Вари и женщин, похожих на нее, нечто более важное по настоящему человеческому счету. Варя — надежный друг, она — человек…

Часы, которые спешат на полминуты, никогда не показывают абсолютно правильное время. Часы, которые стоят, показывают правильное время два раза в сутки. Эн явно предпочитает часы, которые стоят…

Я с удовольствием принимаю обвинения в симпатиях к своей героине. И согласен с читателем А. Т. Онипченко из армянского города Октемберяна: «Характер у Вари красивый, настоящий характер».

Эн сделал приписку в конце письма: «Не жду ответа; каков бы он ни был, я останусь при своем мнении». Но, может быть, в конце концов он все-таки переменит мнение. Может, додумается, что позиция его никудышная. А есть и общественное мнение, и действительно дружная семья, и будущее детей. У этих слов чистый смысл. Потрошить их и начинять по-своему — бесперспективное дело.

1962

Управляющий трестом сказал на участковом собрании, что Югоэнергоспецтехмонтаж — это длинно и неблагозвучно. Тем более что теперь есть такое веяние, чтоб давать организациям какие-нибудь красивые названия, соответствующие их профилю. Например, есть электрофирма «Светлана» или химзавод имени композитора Бородина, который, как известно, был химик.

И тогда встал Степан Иваныч Кашлаков — длинный серьезный дядя, прораб металломонтажа — и простуженным своим басом предложил:

— А наш хай будет: трест имени Мопассана, — и с горечью добавил: — Очень соответствует профилю.

Управляющий обиделся. В зале понимающе загоготали и захлопали. В самом деле, на участке все время случались какие-то любовные истории…

Пожилой турбинист дядя Вася Савченко отбил молоденькую жену у начальника цеха Гоголева. Все очень переживали эту историю, но — против правил — одобряли. Потому что дядя Вася был монтажник и рыцарь, а этот Гоголев — молодая тля с инженерским значком (он в опасных случаях брал с прорабов расписки, чтоб самому не отвечать)…

Потом одна девочка, Клава-изолировщица, хотела отравиться из-за несчастной любви к фотографу. Она написала письмо на шесть страниц, чтоб никого не винили и чтоб фотограф все-таки пришел как-нибудь один разик на ее могилку. А потом приняла шесть таблеток пирамидона. Она думала, этого достаточно, а спросить было не у кого.

Ничего страшного от пирамидона не случилось, но письмо на тумбочке нашли. И был большой перепуг. Сначала хотели исключить из комсомола ее, а потом фотографа (но он даже не был знаком со страдалицей). В конце концов объявили выговор члену комитета, ответственному за культмассовую работу, так как при хорошей культурно-массовой работе подобные факты, конечно, были бы невозможны.

Но Степан Кашлаков, внося свое саркастическое предложение насчет Мопассана, намекал совсем на другую историю. В которой, безусловно, был виноват сам… На участке работал один Костя Каретников, сварщик, по прозвищу Крыси-Маус. Это был такой добродушный мышонок — беленький, с красным носиком, действительно не очень красивый. Он не обижался, когда его так называли, потому что монтажники народ заводной, они всех разыгрывают, и если тут начнешь обижаться, то никогда не кончишь, и лучше сразу перейти в бухгалтерию или в плановый отдел.

Работал этот Маус, по молодости лет, по последнему классу, как говорится, «на подхвате». Потому что в высотной бригаде вакансии не часто освобождаются — из высотников не уходят (уносят — это еще случается: работа рисковая, на высоте). Но тут, слава богу, никто не упал, а Мауса все-таки допустили в бригаду. Потому что началась монтажная горячка на главном корпусе.

Пока он там осваивался и зеленел, пролезая по балкам на сорокаметровой высотище, его не трогали. В такое время над человеком смеяться нельзя, а то он из гордости выкинет какую-нибудь штуку, какой-нибудь излишний подвиг — и все. На этот счет монтажники народ умный.

Они его даже нахваливали: «Давай, давай, Крыси! Молодец, ничего парень!»

«Ничего» — это была высокая похвала для понимающего человека. Надо учесть, что о самом космическом полете они сказали: «А ничего слетал Гагарин!» Они вообще не считали свое дело ниже, чем гагаринское. Они считали примерно наравне. Тут тоже высота, а если полетишь, то не в космос, а в противоположную сторону. И без ковровой дорожки, и без поездки в Лондон, Нью-Йорк и Рио-де-Жанейро. Так что Крыси мог гордиться, когда ребята ему сказали: ничего!

Но вот прошло месяца полтора, и стали Крыси-Мауса страшно дразнить. И он по неопытности даже не догадался, что это его праздник. Вроде бы выдача аттестата или диплома: теперь он монтажник как монтажник, чего ради с ним нежничать?

Особенно его доводил Митя Сморгон — мордатый, здоровущий парень в тельняшке. Он каждый день что-нибудь такое придумывал… Вот однажды в прорабке рассказывает:

— Я варю на тридцать пятой отметке кронштейн. Смотрю, этот Крыси-Мыси по балке ползет и кричит: «Мама!»