Чтение онлайн

Время нас проверяет, как лакмус:

— Чем ты дышишь? а ну, отвечай! — Валентин Фердинандович Асмус Пьет из белого блюдечка чай.

Кто-то хочет, ах, гога-магога, Чтоб земная заржавела ось. Нынче псевдофилософов много От большой суеты развелось.

Но спокоен, добрый мой гений, Не меняет под модный галоп

Ни оценок своих, ни суждений И на звезды глядит в телескоп.

Стала б логика школьным предметом, Но безумья он дал ей права В день, когда над почившим поэтом Молвил слово устами волхва.

В одиночестве слушает Баха Он, достойный собрат могикан. Блещет мысль, избежавшая праха, А над нею грохочет орган.

Телескоп, упомянутый поэтом,— не метафора. Еще до войны Валентин Фердинандович обратился в правительство за разрешением приобрести ему за границей телескоп для астрономических наблюдений. Решение принимал Молотов. Оно было положительным, телескоп был куплен в Германии и доставлен в Переделкино, в писательский поселок, где у Асмуса была дача.

Неподалеку жил Пастернак. Поэт и философ дружили. В романе «Доктор Живаго» немало философски насыщенных страниц, несущих следы не только пребывания Пастернака в Марбурге, где он был любимым учеником Когена, но и переделкинских бесед с Асмусом.

Асмус выступил на похоронах Пастернака с проникновенной речью. По свидетельству очевидца, были там такие слова: «...До тех пор, пока будет существовать русская речь, имя Пастернака останется ее украшением». Партийное начальство в университете было недовольно. Устроили «проработку» Асмуса. Коллега Асмуса в высоких академических чинах, но с трудом произносивший слово «экзистенциализм», обвинил профессора в том, что в своей надгробной речи он не дал принципиальной критики романа «Доктор Живаго». Асмус парировал: «Вы согласитесь с тем, что публично критиковать неопубликованное произведение неприлично, это то же самое, что забираться в чужой письменный стол без разрешения хозяина. Давайте приложим все усилия к тому, чтобы напечатали роман, тогда я обещаю вам выступить с критической статьей».

Критический отзыв Асмуса значил много. Подпись Валентина Фердинандовича под рекомендацией открыла мне кратчайшую дорогу в писательскую организацию. «Его рекомендует сам Асмус» — это звучало как пароль для всех — «левых» и «правых», прогрессистов и консерваторов.

Один из студентов Литинститута, начитавшийся, видимо, «Камо грядеши» Сенкевича, извлек оттуда выражение «arbiter elegantiarum» и предложил называть так Валентина Фердинандовича. Он хотел польстить профессору, но ошибся:

Асмус, когда прозвище дошло до него, остался недоволен. Очередную лекцию он посвятил различию между внутренней и внешней красотой, прекрасным и красивостью. Петроний, автор «Сатирикона», заботящийся о складках своей тоги, Дориан Грей, умеющий неподражаемо завязывать галстук — герои снобизма, и не у них мы ищем идеал красоты. Слова «arbiter elegantiarum» не были произнесены, но было ясно, куда клонит профессор.

На следующий день состоялось собрание (то ли комсомольское, то ли партийное, то ли профсоюзное). Повестка дня — борьба с космополитизмом, с преклонением перед иностранщиной (дело было в пятидесятые годы). Выступавшие затруднялись привести примеры этого порока из собственной жизни. И вот берет слово студент, придумавший называть Асмуса «arbiter elegantiarum» говорит о недопустимости сравнения советского ученого с жалким вырожденцем Древнего Рима времен упадка и предлагает раз и навсегда заменить чуждое нам латинское выражение для характеристики профессора Асмуса простыми словами «законодатель прекрасного», что было с восторгом принято аудиторией, зафиксировано в решении собрания и одобрено начальством как должная мера самокритики.

Асмус как эстетик импонировал творческим работникам своей безусловной приверженностью к художественному вымыслу. В двадцатые годы у нас, а после войны и на Западе господствовал в литературе документализм. Жизнь полна выразительных событий, задача художника фиксировать их. В будущем, говорил Лев Толстой, писатели не будут придумывать романы, а брать их целиком из жизни. Асмус почитал Толстого, не возражал против документальной прозы, но утверждал, что без вымысла, без работы воображения и здесь не обойтись. Простой репортаж о произошедшем требует умения скомпоновать материал, найти выразительные средства. Документальное искусство не брезгует преувеличением, гиперболизацией (эффект «остранения»). Ибо искусство всегда игра.

По железобетонным канонам того времени сравнить искусство с игрой было недопустимой уступкой идеализму. Искусство родилось не в игре, а в труде, якобы учили классики. И вот профессор Асмус, опираясь на Шиллера, стал объяснять, что речь идет не о детской забаве и не об азартном времяпрепровождении, а особом способе поведения человека. И даже ставил слово «игра» в кавычки. «Эстетическая «игра» — свободная деятельность всех творческих сил человека и способностей, а порождаемый «игрой» продукт — не непосредственный предмет реальной жизни и не чистая греза воображения. Продукт игры — «видимость» — нечто идеальное (в сравнении с жизнью) и реальное (в сравнении с продукцией чистого воображения)... Характеризуя образ искусства как «видимость», Шиллер связывал образ его и со сферой чувственности, и со сферой идей. При этом он не отождествлял образ ни непосредственно с чувственностью, ни непосредственно с мышлением. Как «эстетическая» видимость образ уже поднимается над непосредственным чувственным восприятием предмета. Возможность такого возвышения коренится в самой чувственности. Уже зрение и слух ведут к познанию действительности только путем видимости. В зрении, как и в слухе, материя, производящая впечатление, уже удалена на известное расстояние от чувственных органов, посредством которых она воспринимается. «То, что мы видим глазом,— говорит Шиллер,— отлично от того, что мы ощущаем, ибо рассудок перескакивает через свет к самим предметам». Переход от дикости к культуре сказывается в эстетической области тем, что «видимость», которая на докультурной ступени была подчинена низшим чувствам, получает самостоятельную ценность и становится предметом особого наслаждения». Я процитировал вступительную статью Асмуса к тому эстетических работ Шиллера, увидевшему свет в середине пятидесятых годов. Не прошло и десяти лет, как стало возможным говорить вслух о первоисточнике идей Шиллера.

В начале шестидесятых годов Институт философии приступил (впервые в истории) к изданию сочинений Канта на русском языке. Валентин Фердинандович взял на себя подготовку работ Канта по эстетике и этике. Он убедил издательских работников, что труды Канта по этике невозможно уложить в одну книгу, в результате четвертый том вышел в двух книгах, издание из шеститомного превратилось и семитомное. По инициативе Асмуса впервые на русский язык был переведен важнейший этический труд Канта «Метафизика нравов». Очень горевал он, что нет возможности опубликовать трактат «Религия в пределах только разума» (это было время хрущевской «оттепели», обернувшейся для церкви губительными холодами). Валентин Фердинандович доказал, однако, что первая глава трактата о религии «Об изначально злом в человеческой природе» имеет самостоятельное значение и открыл этой работой вторую часть четвертого тома. Полностью «Религия в пределах только разума» увидела свет десятилетие спустя в составе тома «Трактаты и письма». Валентина Фердинандовича к тому времени уже не было в живых. Мы, готовившие этот том, посвятили его светлой памяти нашего наставника и учителя Валентина Фердинандовича Асмуса. Поместить на авантитул книги это посвящение нам не разрешили, оно содержится в заключительных строках вступительной статьи.

3. А. Каменский (доктор философских наук, ведущий научный сотрудник ИФ РАН). Если считать, что научная карьера начинается с поступления в аспирантуру, то вся моя научная жизнь вплоть до кончины Валентина Фердинандовича Асмуса в 1975 г. так или иначе связана с ним.

Впервые я услышал о нем еще в студенческие годы на философском факультете МИИФЛИ, где я учился в 1934—1938 гг. Тогда имя В. Ф. Асмуса дошло до меня как имя грешника, участника некоей секты, называвшейся туманным и витиеватым именем «меньшевиствующий идеализм». Что это такое, нам было не очень-то ясно. Правда, где-то во второй половине 30-х годов, Валентину Фердинандовичу было разрешено преподавать в нашем институте, но я его курса не слушал.

Окончив МИИФЛИ, я поступил в аспирантуру кафедры диалектического и исторического материализма МГУ. И каков же был наш аспирантский трепет и восторг, когда в 1939 г. был объявлен для нас курс истории логики В. Ф. Асмуса! К тому времени мы, конечно, уже знали его выдающиеся работы, такие, как «Диалектический материализм и логика» (Киев, 1924), «Очерки истории диалектики в новой философии» (М.-Л., 1930), «Диалектика Канта» (М., 1930), и особенно последнюю для того времени крупную его книгу «Маркс и буржуазный историзм» (М., 1933), которую уже подвергли резкой, но совершенно бессодержательной и необоснованной критике. Можно представить себе, с каким интересом мы отнеслись к предложенному нам курсу.

Хотя Валентин Фердинандович и специализировался в основном в области истории западноевропейской (античной и новой) философии, но с молодых лет он интересовался и русской мыслью. В студенческие годы, в 1918 г. в Киевском университете, он получил премию за работу о философских взглядах Л. Н. Толстого. Поэтому можно не удивляться тому, что его внимание привлекла выдающаяся находка Д. И. Шаховского, который обнаружил пять до тех пор неизвестных, похороненных в архиве III отделения «Философических письмах» П. Я. Чаадаева. Публикацию этих пяти писем Шаховским в 22—24 книгах Литературного наследства (М., 1935) предваряла статья Асмуса «О новых «Философических письмах» П. Я. Чаадаева» — первая попытка интерпретации этого сложнейшего документа истории русской философии на основании полного его состава. Ко второму курсу аспирантуры у меня укрепился интерес к русской философии, зародившийся еще в МИИФЛИ. Я не без влияния Валентина Фердинандовича и надеясь на то, что он будет моим научным руководителем, решил посвятить свою кандидатскую диссертацию именно этому интереснейшему мыслителю. В. Ф. Асмус был назначен научным руководителем моей диссертационной работы.