Чтение онлайн

Авторитет Валентина Фердинандовича для меня и моих коллег был непререкаем. Приведу один курьезный пример. Однажды, когда я был аспирантом, Валентин Фердинандович заметил: «Владимир Александрович (он всегда называл и студентов и аспирантов по имени и отчеству), Вы очень много курите. Конечно, каждому человеку нужны тонизирующие средства. Я придерживаюсь такой теории: до тридцати лет нельзя ничего пить, кроме чая и кофе; после тридцати можно позволить себе бокал вина; после сорока рюмочку хорошего коньяка. Но поскольку Вы очень много курите, то можете начать с коньяка». После того как я пересказал этот совет Асмуса своей жене — тоже его слушательнице — то, к моему удивлению, на следующий день была куплена бутылка хорошего коньяка. Но я не последовал совету Валентина Фердинандовича, так как в то время не мог выпить рюмку коньяка один, без друзей.

Время показало, что Валентин Фердинандович Асмус был крупнейшим российским философом XX в. Мне повезло, что я слушал его лекции и имел возможность с ним общаться. Я горжусь, что был его учеником.

А. Л. Субботин (доктор философских наук, ведущий научный сотрудник ИФ РАН): В то время я, уже серьезно увлекаясь философией и чувствуя потребность в более систематических занятиях, хотел встретиться с человеком, который помог бы мне квалифицированным советом. Был май 1945 г. Я тогда жил в Переделкине и как-то рассказал о своих проблемах писателю Виктору Ефимовичу Ардову. «Познакомить Вас с Асмусом? Он сейчас живет здесь»,— предложил Ардов. Встреча состоялась на следующий день у дачи Б. Л. Пастернака. Валентин Фердинандович сидел на лавочке, рядом стоял его знаменитый телескоп. Он прежде всего поинтересовался, с какой философской литературой я уже знаком. Багаж моих знаний был невелик, но как раз тогда я читал «Этику» Спинозы и его переписку, и беседа некоторое время шла в этом русле. «Надо хорошо знать историю философии, причем по первоисточникам»,— сказал Валентин Фердинандович. И добавил: «Однако для начала, чтобы ввести в круг вопросов философии, я составлю для Вас список литературы, которую следует проработать». Через некоторое время я получил от него этот список. Перечислю рекомендованные им книги, так как полагаю, что наставления такого незаурядного философа и опытного педагога, каким был В. Ф. Асмус, могут быть полезны и другим начинающим философам. Прежде всего были указаны два «Введения в философию» — В. Вундта и Н. О. Лосского. Из книг по истории античной философии он рекомендовал «Первые шаги древнегреческой науки» П. Таннери, «Историю античной философии» Г. Арнима, а также «Метафизику в Древней Греции» С. Н. Трубецкого и «Мораль Эпикура и ее связь с современными учениями» М. Гюйо. С поздней античной и средневековой философией следовало ознакомиться по второй части книги А. Н. Гилярова «Философия в ее существе, значении и истории». Что же касается нового времени, то была названа «История новейшей философии» Г. Геффдинга (содержащая, в частности, очень ясное и логичное изложение критической философии Канта). С этой литературой, тщательно ее конспектируя, я работал более года. Но только потом, уже учась на старших курсах философского факультета, оценил, как много значило для моего образования то, что начало систематического изучения философии было положено чтением этих книг.

К сожалению, будучи целых пять семестров студентом экстерната философского факультета МГУ, я не имел возможности прослушать курс лекций по античной философии, который Валентин Фердинандович читал на факультете в середине 40-х годов. Однако, когда в начале 1948 г. я перевелся на очное отделение, то сразу же попал на его лекции по логике отношений. 1947—1948 гг. можно считать переломными в логическом образовании на философском факультете МГУ, которое до этого в общем ограничивалось проблематикой, содержащейся в «Учебнике логики» для гимназий Г. И. Челпанова. В Издательстве иностранной литературы вышли сразу три книги, в которых излагалась теория современной логики: «Основы теоретической логики» Д. Гильберта и В. Аккермана, «Введение в логику и методологию дедуктивных наук» А. Тарского и «Опыт исследования значения логики» Ш. Серрюса. Последнюю перевел с французского

Асмус, сопроводив ее обстоятельной вступительной статьей и комментариями. Об этой книге Валентин Фердинандович рассказывал мне еще до ее выхода в свет, сетуя на то, что издательство не пошло на публикацию более позднего и обстоятельного труда Ш. Серрюса — «Трактата по логике». Лекций по логике отношений В. Ф. Асмуса, как и лекции по математической логике, которые в то же время читала на философском факультете С. А. Яновская, стали первым прорывом небольшой, лишь снисходительно допускаемой Официальной идеологией, части нашей филосо4)ии к действительно современной научной Проблематике. Московских студентов начали знакомить с тем, что уже давно вошло в программы учебных заведений многих стран. Павел Сергеевич Попой в связи с этим шутил: «Неудобно, чтобы у нас не преподавали того, что преподают даже на Мадагаскаре».

Юношеские впечатления от встреч являются наиболее яркими и запоминающимися. Потом, когда общение становится привычным и обыденным, многое не сохраняется в памяти. Мои встречи с В. Ф. Асмусом, сейчас, почти пятьдесят лет спустя, я помню так же хорошо, как если бы они были совсем недавно. И это, наверное, еще и потому, что первые впечатления об этом в высшей мере интеллигентном и эрудированном человеке, доброжелательном и обладавшем безошибочным чувством нового, нисколько не изменило все последующее общение с ним.

В. А. Жучков (доктор философских наук, старший научный сотрудник ИФ РАН). Вспоминать о Валентине Фердинандовиче Асмусе легко и непросто одновременно. С внешней стороны его жизнь чем-то напоминала работу хорошо отлаженного механизма: систематическая научная работа, чтение лекций, слушание музыки и музицирование, наблюдение небосвода в телескоп... Весь его быт был подчинен четкому распорядку (правильнее — высшему поряДку бытия). Ежедневно, в любую погоду, мерным шагом он покрывал немалое расстояние от своего дома в Переделкине до столовой в Доме творчества писателей, а местные жители шутили, что по его появлению можно было проверять часы, как когда-то по прогулкам Канта узнавали точное время бюргеры Кенигсберга.

Внешне относительно мирно складывались даже его отношения с властью: он не был репрессирован, отправлен в ГУЛАГ или за рубеж (хотя и был «невыездным»), его не отстраняли от работы (хотя никогда и не выдвигали на ответственные или выгодные посты), его книги не запрещались (хотя едва ли не каждая из них становилась предметом идейно-политических «разборок» и «проработок» на страницах печати, разного рода заседаний и совещаний). Официальное руководство относилось к нему с настороженной терпимостью, у коллег же он вызывал либо плохо скрываемое раздражение, либо скрытое уважение и глубокое почтение. Куда менее осторожными были многочисленные студенты и слушатели: во время лекций профессора Асмуса аудитории МГУ, ИФЛИ или Литинститута были заполнены до отказа. На его лекциях и трудах выросло И сформировалось не одно поколение отечественных философов, его имя с благодарностью вспоминают многие ныне известные деятели науки и образования, а его огромные заслуги перед философской и духовной культурой нашей страны не нуждаются в пространных комментариях.

И тем не менее, думается, что в лице В. Ф. Асмуса, в его деятельности и общей жизненной позиции мы имеем дело с особым культурным, духовным и нравственным явлением, историческое, а особенно современное значение которого еще недостаточно осмыслено и оценено. Вдумчивый анализ этого феномена может оказаться весьма полезным не только для преподавателей философии, но и для всех, кто связан с педагогической деятельностью, имеет отношение к воспитанию и образованию молодого поколения.

Трудность осмысления указанного феномена заключается в том, что сам В. Ф. Асмус даже и не пытался создать какую-либо новую И оригинальную концепцию философского образования и воспитания, а в своей преподавательской деятельности не придерживался сколько-нибудь четкой педагогической программы, строгих правил, методик обучения и т. п. Однако двум принципам он неизменно следовал сам, стремился донести до слушателей, читателей, для всех, кто его окружал и знал. Принципы эти были предельно просты, сводились «всего лишь» к требованиям максимально полного изучения, самостоятельного освоения философского наследия и подлинного к нему уважения (впрочем, как и ко всему культурному достоянию человечества). О первом он говорил постоянно, призывая слушателей к чтению первоисточников и всегда подчеркивая, что никакое их изложение не может исчерпать глубины и богатства оригинала. На фоне господствовавших тогда примитивной подачи материала и его партийно-классовых оценок эти призывы воспринимались вполне однозначно. О втором он не говорил почти никогда, но его лекции поражали не столько широчайшей эрудицией, глубоким проникновением в смысл и существо рассматриваемых учений и проблем, а удивительно трепетным, почти любовным к ним отношением. Он умел не только видеть и понимать, но и восхищаться их истиной и красотой, а главное обладал редким даром передавать это восхищение другим, заражать слушателей чувством удивления, восторга, преклонения перед мыслью, идеей, даже ошибкой или заблуждением того или иного философа. Эффект этот был тем более значителен, что достигался он за счет спокойной, рассудительной, академически бесстрастной и даже суховатой манеры подачи материала, умения увлекать не увлекаясь и, как иногда казалось, охлаждая чрезмерный пыл и восторженность слушателей.

Последнее обстоятельство вызывало поначалу даже некоторую досаду и хотя в данном случае трудно говорить о каком-то сознательном и преднамеренном «приеме» лектора, тем не менее, за этим стояла принципиальная позиция, глубокая духовная и мировоззренческая установка. Ее подспудный, глубинный смысл чувствовался уже тогда, порождая известное раздражение у наиболее горячих, критически настроенных инакомыслящих слушателей-шестидесятников. В своем отрицании догматизма и схоластики официальной философии они готовы были ухватиться и превознести до небес любую идею, отличную или противостоящую ортодоксальному марксизму-ленинизму, а подход Асмуса казался им недостаточно радикальным, слишком академическим и т. п. Они (правильнее — мы) не знали или не понимали, а может быть, и не хотели или не могли понять, что он и был подлинным диссидентом, но его инакомыслие определялось не противостоянием власти, а самостоянием: он не был противником кого-то или чего-то, а защитником культуры, его позиция основывалась не на отрицании, а на утверждении. Он «молвил слово» не над опальным, а над великим поэтом, «безумьем» для него был не рискованный шаг, а сама опала, отсутствие школьной логики, здравого смысла и чувства красоты. «Просто оппозиционность» не может быть фундаментом, она диктуется противником, определяется антиценностью, и потому правы те сегодняшние критики шестидесятников, чья позиция представляется им излишне лояльной и компромиссной, поверхностной и легковесной. Однако и позиция самих этих критиков, к сожалению, а может — к беде, обнаруживает отсутствие твердых основ, и сегодня мы если не с ужасом, то с разочарованием и беспокойством видим, как с развалом тоталитарной системы, разрушением внешних и внутренних преград для «свободного волеизъявления», все ценности и идеалы оказались либо под сомнением, либо стали источником еще более фанатичных и догматичных идеологических течений.

Сможем ли мы прожить, а может быть и попросту выжить без «уроков Асмуса», без осознания того, что его академический профессионализм, твердое следование элементарным правилам и нормам научного исследования, уважительное и спокойно-сдержанное отношение к любым идеям и учениям оказывается выражением высшей духовности, непоколебимой причастности к подлинной культуре и ее ценностям? Эта позиция не позволяет что-либо принимать на веру, доверяться чужим мнениям, но требует углубленного и самостоятельного изучения предмета и выработки собственного к нему (критического и одновременно самокритичного) отношения. Это — позиция просвещенного разума, напряженно ищущего истину и сомневающегося во всем, кроме самой необходимости этого поиска. Основанием и следствием такой позиции является безмерное уважение ко всем достижениям духовной и материальной культуры, науки, философии, искусства, поскольку все они и представляют собой воплощения, конкретные проявления свободы и творчества, человеческой способности самостоятельно мыслить, открывать и создавать новое.

И именно здесь обнаруживается глубинный гуманистический пафос и мировоззренческий смысл «уроков Асмуса». Призывая к самостоятельному и серьезному освоению философского и культурного наследия прошлого, демонстрируя столь же серьезное, неподдельное к нему уважение, он ненавязчиво прививал нам способность самопознания, будил в нас освобождающее чувство собственного достоинства и самоуважения. Не морализаторством или поучениями, а тем более не развязным или замаскированным диссидентством, но своей органичной приобщенностью к культуре он открывал нам нас же самих как личностей, сопричастных культуре. Без этой сопричастности не может быть ни нравственной ответственности, ни духовной свободы, т. е. тех качеств, которые мы обозначаем несколько элитарным понятием интеллигентности, но недостаток которых сегодня мы ощущаем остро и болезненно.