Чтение онлайн

— Ладно. Пойдем спать. Зови Барсука.

Барсук уже нетерпеливо скреб дверь. Хозяин приласкал собаку.

Я перетащил все ружья в кабинет. Хозяин устало опустился в кресло.

— Раздень меня.

Я снял с него куртку, патронташ и сапоги.

— Теперь помоги дойти до кровати.

Я довел хозяина до кровати. Он лег и закрыл глаза. Я укрыл его одеялом, прикрутил керосиновую лампу, вышел, прикрыл дверь и улегся спать. Около меня свернулся Барсук.

Утром меня разбудила Наташа. Хозяин еще не просыпался. Наташа собрала со стола бутылки, остатки закусок, перетерла рюмки, поставила в шкаф ружья, прибрала в комнате, и мы пошли завтракать. Козырев так и не проснулся.

— Теперь он до вечера будет спать, — сказала Наташа, — а там опять за коньяк примется… Квартальный приходил. Протокол хотел составить. Павел Семенович ему пятерку сунул. Приставу банку варенья да картуз табаку послали.

— А в тюрьму хозяина не посадят?

— Ну, кто же его посадит! Полиция — что: придет, получит сколько ей надо — и все.

— А если он убьет кого-нибудь?

— Ну, кого он убьет!.. Патроны давно вместо картечи песком насыпаны. Павел Семенович за этим очень следит.

Вечером пришла хозяйка и уговаривала мужа бросить пить.

— Я знаю: ты меня не любишь, — говорила она. — Но тобой живет наше большое дело. Когда ты пьешь, оно расстраивается.

— А Павел разве плохо справляется?

— Витим, опять ты ревнуешь меня к приказчику… Разве ты не понимаешь, что ты выше его во всех отношениях. Я очень уважаю тебя, Витим, и, несмотря ни на что, люблю тебя.

Она положила руку ему, на плечо. Он мягко отстранил ее.

— А почему ты защищаешь Павла?

— Ну, прогони его!

— Нет. Этим дела не поправишь. Какая разница, будет ли он здесь или в другом месте. Пусть ведет дело. Пусть ворует.

Хозяин подошел к столу и налил две рюмки. Третью рюмку он отставил.

— Пить буду меньше. Послушаюсь. Ведь я когда-то любил тебя, Вера!

Он выпил одну за другой обе рюмки.

Хозяйка ушла. Я выскользнул за ней.

Хозяин долго ходил по кабинету, потом я слышал, как он лег и, по-видимому, заснул. В эту ночь стрельбы не было.

На следующее утро я проснулся рано. Хозяин еще спал. Мы с Барсуком вышли во двор. Савельевна доила коров, я начал чистить коровник. Приказчики грузили товары на подводы и увозили в магазин. По приказу хозяйки я в магазин не ходил, а был все время при ее муже.

Вычистив коровник, я вышел во двор. Там еще стояли нагруженные товаром дроги. Ломовики закрывали их брезентами. Павел Семенович наблюдал за возчиками. Из каморки вышел Егор. Опираясь на толстую палку, он молча наблюдал за ломовиками и Павлом Семеновичем.

— Тащи, Павел, тащи… — громко произнес Егор. — Хозяин пьет, приказчик тащит… Волки вы все, волки!

Он погрозил крючковатым пальцем и ушел в свою каморку. Павел Семенович, увидев меня, прикрикнул:

— А ты чего тут торчишь? Пошел к хозяину!

На заднем дворе стояли высокие штабеля мешков крупчатки разных сортов. Приказчики по ночам перебрасывали их через забор к владельцу пивной. На полученные деньги целые ночи гуляли у него с девками.

Три недели пили Егор и хозяин. Иногда вели они пьяные споры. Иногда купец стрелял по флигелю. Хамидулов через каждые три дня присылал коньяк и закуски.

Однажды утром я увидел, как Егор свирепо пылил по двору метлой. Я побежал к Савельевне. Она стояла на коленях и усердно молилась.

— Слава богу, кажется, кончился запой у Егорушки, — сказала она мне.

Павел Семенович внимательно осматривал штабеля муки и ругал приказчиков, заставляя их скрыть следы краж, совершенных во время запоя купца.

Хозяйка вернулась в дом и распоряжалась приказчиками. Я переселился в приказчицкую. Запой хозяина подходил к концу.

Прошел год, минул другой. С каждым запоем Козырев становился злее. Он дознался, что ружейные патроны ему заряжали песком, и стал сам заряжать их картечью.

От выстрелов разлетались стекла окон флигеля; стрельба стала опасной.

Доктора объявили, что Козырева ждет буйное помешательство.

Три года прожил я у Козырева. Наташа заботилась обо мне, как мать. Она не позволяла приказчикам обижать меня.

Наташа, Митрей и Егор были моими защитниками. То, что Егор не боялся Козырева, насмехался над ним, ставило в моих глазах Егора выше хозяина. А Митрей привлекал меня тем, что хозяин его по-настоящему боялся.

Мне исполнилось пятнадцать лет. Сестра Наталья в это время оказалась в весьма затруднительном положении. Жила она у купца Сапожникова в горничных. Сошлась с его старшим приказчиком и забеременела. Хозяева ее прогнали, приказчик замуж не взял.

Я очень любил сестру. Нанесенная ей тяжелая обида ожесточила меня. Я и до этого не любил приказчицкую среду. Теперь я возненавидел эту пресмыкающуюся перед хозяином воровскую ватагу.

Однажды я заявил Наташе, что не буду больше жить у Козырева.

— Куда ты пойдешь? Ты еще мал. Окрепнуть тебе надо, — уговаривала меня Наташа.

Но уговоры Наташи не помогли. Я от купца Козырева ушел.

Мы поселились с сестрой у дяди, родного брата моей матери. Дядя был садовником и имел на окраине города небольшой домик. Он уступил нам одну комнатку. С его помощью я поступил на лесопильный завод масленщиком на двенадцать рублей в месяц. Сестра стала пробиваться шитьем. Весь свой заработок я отдавал ей. Так мы оба стали жить самостоятельно,

За Ангарой, на берегу реки Иркута, стоял лесопильный завод Корнея Лаптева. На остром мысу, при впадении Иркута в Ангару, серый, словно куча мусора, ютился рабочий поселок: домишки, землянки, сарайчики, узкие извилистые улочки, завешанные разноцветным рваным детским бельем.

Поселок иногда шумел пьяным разгулом, драками. Налеты полиции всегда встречали здесь дружный отпор.

На завод меня привел мой дядя, Федор. Корней Лаптев, владелец предприятия, сидел в небольшом кабинете за конторкой.

— А, Федор Константинович, здравствуй! С чем пожаловал? — весело приветствовал он дядю.

— Доброго здоровья, Корней Силантьевич! Вот племянника привел. Может, приспособишь?

— Сколько тебе лет? — спросил меня Лаптев. — Пятнадцать? Что же, пожалуй, можно… Мне как раз масленщик нужен к рамам. Позовите Потапыча! — крикнул он в дверь.

Корней Силантьевич был с виду кругленький и весьма подвижный. Серые узенькие глазки его быстро бегали. Бритое лицо всегда изображало благожелательную улыбку.