Чтение онлайн

Слухи о поджоге столицы Годуновым в тревожной обстановке надвигавшегося крымского вторжения явно напоминают аналогичные наветы на Глинских, распространявшиеся во время московского восстания 1547 г. Встречавшему в апреле 1592 г. литовского посланника Р. М. Дурову предписывалось говорить о пожаре в столице так: «Мне в то время на Москве быти не случилось, а то подуровали было мужики воры и Нагих Офонасья з братьею люди, и то сыскано, и приговор им учинен. Да то дело рядовое, хто вор своровал, тех и казнили, а без вора ни в котором государстве не живет» [598] .

В этих официальных документах есть труднообъяснимые странности. Царская грамота от 28 мая 1591 г. ссылается не на показания зачинщиков пожара Иванки Михайлова «с товарищи», а на свидетельства непосредственных исполнителей их распоряжений. Естественно, возникает вопрос: не оговорили ли просто Михайлова Левка Банщик и другие поджигатели, чтобы спасти свою жизнь? И не объясняется ли отсутствие ссылок на показания Михайлова тем, что он отрицал свое участие в поджоге столицы? Еще И. А. Голубцов отметил некоторые изменения в официальной версии Посольского приказа сравнительно с грамотой 28 мая. В 1592 г. в наказе Д. Исленьеву уже не говорилось об участии самого А. Ф. Нагого в организации поджогов в Москве, хотя вместе с тем добавлялось, что «поворовали» не только его мужики, но и его «братии».

Обратим внимание и на то, что «Новый летописец», рассказывая о московском пожаре, не говорит о поджоге столицы ни Годуновым, ни Нагими (последние находились в ссылке в разных городах под постоянным надзором). Горсей же пишет: «..четверо или пятеро из них (поджигателей. — А. З.) (жалкие люди!) признались на пытке, будто бы царевич Дмитрий, его мать царица и весь род Нагих подкупили их убить царя и Бориса Федоровича и сжечь Москву — все это объявили народу, чтобы разжечь ненависть против царевича и рода Нагих; но эта гнусная клевета вызвала только отвращение у всех» [599] . В правительственной версии по делу о пожарах вряд ли говорилось о Дмитрии, но в остальном Горсей излагает ее правдоподобно.

Итак, официозную версию о том, что Москву подожгли Нагие, принять трудно. Вместе с тем возникает сомнение и относительно попытки Нагих поднять население столицы против Годуновых.

Не совсем ясно также, были ли пожары на Москве единичным явлением, или они имели место в других городах, как это утверждает грамота 28 мая на Чусовую. В согласии с ней находится запись одной разрядной книги: «..после того во многих местех пожары были». Авраамий Палицын также пишет, что «во многих градех и посадех тогда бышя великиа пожары». Но, как полагает И. А. Голубцов, «у Авраамия могли быть личные связи с приказным московским миром» [600] . Поэтому его сообщение, возможно, просто восходило к официальной версии, старавшейся нагнетать ужасы в связи со «злодеянием» Нагих. Значит, и этот вопрос не может пока считаться решенным.

Наряду со следствием по делу о пожарах Борис принимал и другие меры по пресечению недовольства столичного населения. По словам А. Палицына, он «повеле давати погоревшим на домовное строение от царскиа казны». Ж. Маржерет сообщал: «Борис пообещал испросить у императора для каждого из них некоторое вознаграждение, чтобы они могли вновь отстроить дома, и даже пообещал построить каменные лавки вместо прежних, сплошь деревянных. Он выполнил это так хорошо, что каждый остался доволен и считал за счастье иметь столь доброго правителя». Эти сведения опираются на реальные факты. В описи архива Посольского приказа 1626 г. имеется запись о тетради, в которой содержались материалы о раздаче 5 тыс. руб. людям гостиной, суконной и черных сотен «на дворовое строенья в заем из государевы казны до государева указу» после пожара 1591 г. Годунов был озабочен тем, чтобы привлечь на свою сторону верхи московского посада, которые еще в 1586 г. явились инициаторами антиправительственного выступления горожан. Это ему временно удалось. По словам Массы, Борис не только «послал московским домовладельцам, дома и имущество которых погорели, много денег сообразно с потерею каждого», но и предлагал «свою помощь, сколько он может»; «и ежели кто хотел обратиться к царю с просьбой, он обещал ходатайствовать за того, что он и исполнял», и в конце концов «так расположил к себе, что… не могли достаточно нахвалиться им» [601] .

Не успели затихнуть страсти, вызванные майскими событиями, как в Москву стали поступать тревожные вести о готовящемся походе крымского хана Казы-Гирея с османской и ногайской подмогой. Казы-Гирею удалось на время добиться стабилизации положения в Крыму и ликвидировать усобицы среди татарской знати. В Крым возвратился один из его видных противников — Сафа-Гирей. На сторону Казы-Гирея перешла часть ногайских улусов. В результате численность войск крымского хана значительно возросла. Казы-Гирей был недоволен усилением русского влияния на Северном Кавказе. Он начал кампанию, возможно установив какие-то контакты со Швецией, находившейся в состоянии войны с Россией. Выступил хан в поход летом 1591 г. По одним данным, его войско насчитывало 100 тыс. человек, по другим — 150 тыс.; называли цифру и 400 тыс [602] .

Целью похода была российская столица: «..шел царь прямо к Москве, войны не разпущая». Первые сведения о том, что крымцы двинулись Муравским шляхом, поступили в Москву из Путивля 10 июня 1591 г. 29 июня тульский станичный голова А. Сухотин привез весть, что Казы-Гирей «идет к берегу». Хан вышел на берег Оки 26 июня, сжег посады у Тулы, затем у Серпухова, где и переправился через Оку [603] . В то время основная часть русских войск располагалась «на берегу», другая — стояла на северо-западных рубежах, в районе Новгорода и Пскова. Поскольку столица оставалась незащищенной, пришлось принимать срочные меры. Кн. Ф. И. Мстиславский, возглавлявший русские войска «на берегу», получил предписание спешно двинуться к Москве и вскоре прибыл на Пахру.

Оборону столицы взял на себя Борис Годунов, в распоряжении которого находились дворовые войска. Решено было (как и во время набега Девлет-Гирея в 1572 г.) поставить между Серпуховской и Калужской дорогами гуляй-город («обоз») — своеобразную походную крепость на колесах. В обоз свезли и артиллерию — «наряд», которым распоряжался оружничий Б. Я. Бельский, только что вернувшийся из длительной ссылки. 1 июля полки Ф. И. Мстиславского прибыли к Москве и стали у села Коломенского. На следующий день они получили предписание разместиться внутри обоза на р. Котел и «промышляти» из него [604] . 3 июля в обоз направился с дворовой ратью Борис Годунов. Тем временем Казы-Гирею удалось разбить на Пахре посланного туда кн. В. Бахтеярова-Ростовского. 4 июля хан подошел вплотную к столице и расположился против Коломенского «в лугах». Крымские царевичи начали штурм гуляй-города. Перестрелка «за Ямскою слободою», от Воробьева до Котлов, носила беспорядочный характер и продолжалась часов шесть-семь. Попытка взять гуляй-город не удалась. В ночь на 5 июля вновь вспыхнула беспорядочная стрельба.

Засланный Борисом в лагерь крымцев под видом сдавшегося в плен дворянина лазутчик сообщил Казы-Гирею, что ночью в Москву якобы прибыла 30-тысячная немецкая и польская рать. На рассвете 5 июля Казы-Гирей бежал от Москвы и 6 июля переправился через Оку. В погоню за ним посланы были войска Ф. И. Мстиславского и Бориса Годунова. Во время преследования крымских арьергардов, продолжавшегося 7 и 8 июля вплоть до Серпухова, взяли в плен, по официальным данным, 1 тыс. человек, по другим — 400 или 200. По словам Массы, захватили «около 70 человек, по большей части холопов господ, намеревавшихся во время осады поджечь Москву». Запорожцы и донцы разгромили крымский «кош» [605] . Победа была одержана достаточно внушительная, и преследовать крымцев за Окой не стали.

Досадной неприятностью для Бориса Годунова было появление слухов, что крымского царя «навел» он сам (то же самое говорили и о Глинских в 1547 г.), «бояся от земли про убойство Дмитрия». Они распространились среди многих «простых людей», в частности на «украине» (т. е. южнее Оки, на южных окраинах государства). Прибывший из Алексина сын боярский Иван Подгорецкий сказал, что подобные «словеса» говорил его крестьянин. Тот на пытке оклеветал многих лиц. В результате доследований, проводившихся по городам «во всей украине… множество людей с пыток помроша, а иных казняху и языки резаху, а инии по темницам умираху» [606] .

И на этот раз Борису удалось овладеть положением и подавить брожение в зародыше. А на том месте, где располагался обоз во время прихода Казы-Гирея, в 1592 г. был воздвигнут Донской монастырь, что как бы приравнивало победу над Казы-Гиреем к Куликовской победе, а Годунова — к Дмитрию Донскому. В том же году в Москве начали сооружать деревянные и земляные укрепления. Они охватывали разросшиеся московские слободы и посады по линии позднейших Садовых. Строительство крепости велось спешно, поэтому ее прозвали «Скородомом». Длина укреплений достигала 14 км. Всего было на них 50 башен [607] .