В Киеве не женись!
Шрифт:
А «мёртвый час»? Госссподи! Блаженства того, блаженства сколько! Лежишь себе вверх животом на кровати, желудок полон белков и углеводов и слышишь, как в тебе разносортные калории ходуном ходят… Химия-с!!
Cмеётесь, товарищи? Что ж, посмейтесь. Смех тоже радость. А я не обижусь, не такой я человек.
Про меня даже жёнка моя Степанида Mapковна говорит:
– И что ты за человек такой, Стёпа? Тебе хоть сразу всю бороду вырви, хоть по одной волосинке выдёргивай – ты не обидишься.
А зачем? Не такой я человек, чтоб обидеться да ещё когда кругом радость.
Ну, бывайте здоровеньки, товарищи. Купайтесь cебе, закаляйтесь, а я пошёл в санаторий обедать… И хоть смейтесь, хоть не смейтесь, а изменились времена – и жизнь теперь не жизнь, а радостная параллель!
Ну, пошёл. Адье вам и курорт-привет!
Два девяносто
Примером, сегодня.
Иду я по площади и слышу:
– Газета, – говорит репродуктор, – помогает нам усовершенствовать жизнь, газета, – говорит, – способствует нашему культурному развитию, газета – говорит, – это шестая держава.
И как начал, как начал расхваливать те газеты…
А под конец посыпались из трубы одни призывы.
– Граждане! – кричит. – Распространяйте газету! Выписывайте газету! Читайте газету!
Выходило, лучше газеты ничего нет на свете. Только выписывайте.
Я, конечно, как человек культурный не стану возражать, что от газеты пользы много. Пожалуйста, печку ли разжечь, стельку ли в сапог положить, окна ли завесить… Но чтоб от ч т е н и я газеты была какая выгода – извините. Пускай хоть в четыре громкоговорителя доказывают мне это – не убедят, потому, уважаемые граждане, как я из-за газеты пострадал, то теперь к чтению газеты меня никакими громкоговорителями не вернёшь.
Недели три тому назад надо было мне к знакомым на Клочковскую.
Добро.
Сажусь на Павловской площади Розы Люксембург на трамвай. Разворачиваю «Вечернее радио» – за пятак купил, когда в очереди стоял, – читаю, еду.
Кондуктор, конечно: «Ваш билет». Даю три рубля, не было мелких. Даёт кондуктор билет. «А сдачу, говорит, сейчас, гражданин, получите».
Хорошо. Еду, читаю про тройное самоубийство на Холодной Горе.[7] Интересно так пишут.
Слышу: вагон дальше не пойдёт… Не заметил за чтением, как до последней остановки доехал. Слез с трамвая и пошёл. Прошёл с полквартала и вспомнил:
– Боже ж мой! А сдача? Два девяносто!
Моментально – обратный ход. Прибежал на остановку, трамвай стоит. К кондуктору:
– Товарищ, – говорю, – сдачу. Два девяносто! Сейчас ехал, забыл взять. Дал три рубля, а два девяносто, значит, сдачи…
А кондукторша мне и говорит:
– Какие, – говорит, – два девяносто? Даже странно. Я, – говорит, – вас, гражданин, не везла и трёх рублей не брала. Вы ошиблись, – говорит. – Даже странно.
– Действительно, – говорю, – ошибся. Тот кондуктор был мужчина, а вы, извините, женщина. Но что ж делать? Посоветуйте ж, товарищ, пожалуйста. Два ж девяносто!
А кондукторша мне:
– Хоть нам, – говорит, – инструкция и не позволяет с пассажирами дискуссии разводить, но советую вам догнать предыдущий вагон. Он недалеко, на первой остановке стоит, и там кондуктор мужчина. Может, и деньги ваши у него.
Побежал.
Догнал. Вскакиваю. Кондуктору:
– Дайте мне, – говорю, – два девяносто!
А кондукторша (и тут снова кондукторша):
– По какому праву вы вымогаете два девяносто, если вы мне три рубля не давали… Даже странно…
Тут я уже не выдержал:
– А по какому праву, – кричу, – вы женщина, если мне на последней остановке сказали, что вы мужчина? Как три рубля брать, так вы мужчина, а как сдачу, так вы женщина… Даже странно…
– Тогда, – говорит, – ослобонить, гражданин, сейчас же вагон и не мешайте нормальному движению. Мы таких субчиков знаем, хотите нашармака проехать.
Тут и пассажиры начали:
– Не задерживайте вагон.
Я, конечно, распалился:
– Не слезу, – кричу, – хоть зарежьте! Два ж девяносто!!
Ну, пассажиры все за кондукторшу, вагоновожатая тоже. Наконец – милиционер. В отделении ещё три рубля припаяли. Значит, уже шесть. Да пятак за «Вечернее радио».
Вот теперь, граждане, и рассудите, всегда ли польза от чтения газеты.
Конечно, репродукторы всего этого не знают, а если б знали, то б меньше шумели.
А то крику, крику…
Даже странно!
1928
Иностранный язык
Теперь, товарищи, я своего сына каждый день буду лупцевать. Не учит, понимаете, иностранные языки. Так по науках идет ничего и физкульт основательно знает, и
Мы на горе всем буржуямМировой пожар раздуембойко запузыривает. И вообще смена растёт подходящая. А иностранные языки не учит. А это плохо. В наше время без знания иностранного языка жить трудно. На каждом шагу натыкаешься на какую-нибудь иностранщину: то заграничная делегация приедет, то в клюбе тебе доклад читают. Да и в повседневной жизни без этого лиха не обойдёшься.
Вот как-то в кино зашёл. Последний боевик заинтересовал. Название такое иностранное – «Спиртак».
Думаю, надо зайти.
Зашёл и сразу почувствовал, великое дело знание иностранного языка.
Заходю, значит. Жду. Демонстрировали ещё первый сеанс, а я на второй.
Жду и «экселянс» закуриваю. Подходит милиционер и говорит:
– Курить тут низзя! Тут, – говорит, – хвойе, а не вистюбиль. Платите, гражданин, три рубля штрафа для аннулировки конхликта.
– Извините, говорю, товарищ, я думал, что это…
– Никаких контрпромиссов, гражданин! Видите плякат, ясно написано: «Курить у вистюбиль».
– Я, товарищ, думал, это и есть вистюбиль.
– Ну, то уж дело не моё, раз вы, гражданин, слабоваты в иностранном языке. Моё дело ликвидировать порядок. A то только дозволь инерцию публике, так получится сама вахканалия. Платите без прений!
Заплатил я три рубля.
И правильно. Изучай иностранные языки вовремя, тогда тебе за вистюбиль никто штрафа не пришпандорит.
1928
Ответственность момента
В тот момент, когда аудитория была окончательно покорена силою ораторского красноречии, в тот самый момент, когда не только дежурный пожарный, но даже и члены президиума перестали зевать и начали внимательно слушать, в тот момент, когда сам оратор увидел, что его речь окончательно обошла все рифы и теперь спокойно полилась, как Днепр ниже порогов, – в тот самый момент в рот оратору влетела муха.