Чтение онлайн

Пообедав, я вернулся в Ораниенбаум. А там на мохначевском речном трамвае почти под утро отправился в Ленинград.

Теперь я знаю, какая уха заваривается в ораниенбаумском «котле». Только бы противник не пронюхал!

17 ноября. Женщины, которые не поддавались дистрофии и стойко выдержали испытания первой блокадной зимы, вдруг на второй год стали чахнуть и умирать. И это тогда, когда хлеба уже было почти вволю и других продуктов выдавали по карточкам больше, чем в Москве.

Пришлось для истощенных создать специальные стационары санаторного типа, лечить и подкармливать витаминами, чтобы смертность пошла на убыль.

Ко второй блокадной зиме готовились тщательней: сделав большие запасы продуктов, стали добывать топливо.

Уголь собирали по насыпи железнодорожных путей. В торговом порту водолазы опускались на дно, вымощенное толстым слоем кокса и антрацита, утопленных за многие годы погрузок, наполняли углем бадьи и с помощью кранов вытаскивали наверх.

Бригады лесорубов пошли выкорчевывать старые пни во всех пригородных лесах. Но и этого оказалось мало. Исполком Ленсовета принял решение пустить на слом деревянные дома. Была объявлена всеобщая повинность: каждый ленинградец, достигший шестнадцати лет, должен заготовить четыре кубометра дров. Половина заготовленного пойдет на отопление его собственного жилья.

И люди охотно трудились. Некоторые выполняли по полторы нормы. Так было снесено семь тысяч деревянных домов и заготовлено более миллиона кубометров дров. Всех, кто жил в деревянных домах, пришлось переселить в каменные.

Но в парках за всю блокаду ни одного дерева не срубили. Парки охранялись, чтобы город мог дышать кислородом.

За лето и осень водолазы сумели по дну Ладожского озера проложить трубопровод, по которому пошло в Ленинград жидкое горючее, и электрокабель от Волховской ГЭС.

Сейчас электричество горит во многих домах. Оно зажигается рано утром, когда надо собираться на работу, и в семь часов вечера. Электроэнергия лимитирована. Каждая семья может пользоваться сорокаваттной лампочкой не более четырех часов в день.

20 ноября. Побывал в кронштадтском ОВРе. Многотиражка, которую я редактировал, уже носит другое название, а штат старый. Печатник и наборщицы заметно поправились, а корректор Рая даже обрела пышные формы. Она вышла замуж за политотдельца.

На сторожевиках, тральщиках и катерах меня еще помнят. Блокада не повлияла на морское гостеприимство: во время «бачковой тревоги» меня приглашают к столу в кают-компанию.

25 ноября. Устроился в Кронштадте: получил крохотную комнату в подплаве. В ней тепло и ярко горит свет электрической лампочки.

Снова я среди подводников и слушаю всякие истории о «малютках», «щуках» и «эсках».

Здесь я встретил людей, которые в августе 1941 года были обречены на смерть, но сумели вырваться из стальной могилы. Я побеседовал с двумя из них и теперь могу написать, как все это было.

После длительного плавания у берегов противника С — 11 вернулась в сваи воды. У пролива Соэла-Вяйн она всплыла. Море было спокойным. Командир в переговорную трубку отдал команду: «Отдраить отсеки к ужину».

Подводники кинулись выполнять приказание.

Неожиданно подводная лодка как бы обо что-то ударилась и… подпрыгнула. Раздался грохот… Всех повалило с ног.

В последнем кормовом отсеке находился старший торпедист Никитин. Он тоже упал. Темнота мешала ему что-либо разглядеть. Торпедист нащупал аварийный фонарик и, не зажигая света, спросил:

— Ребята, чего это нас тряхнуло?

Его голос заглушил плеск воды, странное бульканье и свист. Не слыша отклика, Никишин фонариком осветил отсек. Луч света уткнулся в комендора Зиновьева, который, хватаясь за выступы торпедного аппарата, старался подняться.

— Ве-ве, жив? — окликнул его торпедист.

— Чуть жив! — отозвался комендор. — Коленку больно ушиб. Ноги дрожат, встать не могу. Видно, на мине подорвались.

— Где-то у центрального отсека грохнуло, — согласился с ним Никишин. — А что с Мазниным и Мареевым? Живы они?

— Тут мы! — отозвался Мазнин. — В ушах звенит, словно кто по голове ударил.

Свет фонаря выхватил из тьмы мокрые и бледные лица одного, другого электрика.

Вода лилась откуда-то сверху.

— Подобрать инструмент и заткнуть трубы, — приказал Никишин.

Все, кто был в отсеке, бросились заделывать отверстия, из которых поступала вода: закрыли пробками вентиляцию, переговорную трубу, цистерну пресной воды, поджали люк…

Никишин осветил переборку и заметил пробивающуюся из-под двери струйку воды. «Дверь была открыта, — вспомнил он. — Видно, сама захлопнулась. Надо немедля задраить».

Он быстро задраил дверь и тут же подумал: «А как же в шестом отсеке? Живы ли?» Он посмотрел в глазок, но ничего, кроме тьмы, не разглядел.

Старший торпедист попытался связаться с соседями по телефону, и телефон оказался мертвым: мембрана не вибрировала. «Затоплен центральный отсек», понял Никишин. Он вернулся к переборке и, постучав в нее разводным ключом, громко выкрикнул:

— Шестой отсек… Шестой! Кто жив? Жив кто? Отвечай!

Через несколько секунд послышался ответный стук и едва слышный голос старшины электриков:

— Живы Биденко, Гординский и я — Милютин. Четвертый и пятый отсеки затоплены. Соседей не слышим. У нас вода по грудь. Как у вас?

— Что им ответим? — спросил Никишин у товарищей. — Может, впустим к нам?

Обитатели седьмого отсека молчали. Они понимали, что вместе с соседями в отсек хлынет и вода.

— Если они быстро проскочат и мы сумеем сразу же задраить дверь, то воды наберется по пояс, не больше, — стал убеждать торпедист. — Вместе и погибать веселей.

— Давай, — отозвался Мазнин.

— Что будет, то будет. Откроем, — согласился Зиновьев.

И они стали отдраивать дверь. А Никитин тем временем, стукнув в переборку, крикнул:

— В шестом! У нас воды мало. Приготовьтесь перейти в седьмой. Только не мешкать!

— Есть перейти! — радостно ответили три голоса за переборкой.

Но радость их была преждевременной. Взрывом стальную дверь так заклинило, что с места не могли сдвинуть ее ни лом, ни кувалда. Трудились до изнеможения — и напрасно, усилилась лишь течь из-под двери.

— В шестом! Попробуйте с вашей стороны чем-нибудь таранить! — крикнул Никишин.

— Пробовали… воды много… ничего не выходит!

Отдохнув, Мазнин с Зиновьевым вновь принялись орудовать ломом и кувалдой. Переборка гудела, вибрировала, а дверь не колыхнулась, словно приварилась.

— Ребята! Попытайтесь зубилом там, где заедает! — советовал Биденко из шестого отсека. — Я уже на подставке стою, вода к горлу подходит!

В ход были пущены зубила, но сталь оказалась столь крепкой, что зубила, высекая искры, крошились.