Чтение онлайн

Эту ночь мы спали, по выражению Мити, как короли. Впервые блаженное тепло было кругом нас. Пара плиток шоколада пополнила истраченную энергию. Утром мы вернулись к стоянке самолета, к обеспокоенным спутникам.

— По лицам вижу, что нашли! — встретил нас Денисыч обрадованно.

— Нашли, Денисыч, нашли! Не то, что искали, но очень важное — поварню.

— Ну и это ладно, а то душа изболелась смотреть, как вы мерзнете.

— Это им полезно! — вставил Янсон. — Будут уважительнее!

— Товарищ Янсон! Неблагородно бить лежачих! Если хотите знать, я проникся полным уважением к школе, в которую попал, И уроки эти не забуду!

— Ну вот, это уже речь не мальчика, а мужа. Рад за вас!

У него потеплели глаза, и, сказав: «Не сердитесь на меня!», он первым протянул мне руку. Я ощутил ее силу.

В радостном оживлении, наскоро собрав продукты, чехлы, кое–какой инструмент, мы двинулись к поварне. Когда пришли, жестом гостеприимного хозяина Митя распахнул дверь и произнес:

— Ну вот, располагайтесь как дома!

Оставив в избушке спутников, мы с Митей вернулись к самолету, чтобы как–то укрепить его на случай ветра и посмотреть, что еще прихватить с собой.

Когда вернулись, нас встретил сияющий Щетинин:

— Ну, хлопцы, пляшите! Свет не без добрых людей. Нарты приехали.

Оказалось, что каюры–камчадалы из совхоза, напав на наши следы, приехали к поварне. Они привезли с собой хлеб, юколу, мясо. Наши желудки, казалось, присохли к спине от шоколада и сгущенки — калорий вроде бы достаточно, а все время ощущаешь пустоту в животе. Мы увидели целую вязанку дров, дымящийся котелок с оленьим мясом, а возле очага — Янсона и двух мужчин, оживленно беседующих. Нас не надо было уговаривать присоединиться к этой компании. По сравнению с изможденными, грязными, заросшими щетиной лицами моих спутников, каюры казались воплощением силы и здоровья. И действительно, это были мужчины в расцвете сил. Младшему, Иннокентию, около тридцати, а Анисиму за сорок. Эти люди великолепно приспособились к здешней жизни. На них не было ни одной вещи фабричного происхождения. Вся одежда из оленьего меха. Даже пуговицы на брюках и те самодельные, из каких–то костей. Каюры смотрели на нас доброжелательно, наперебой угощали тем, что у них было, и чувствовалось, что это люди открытой, доверчивой души.

От каюров мы узнали, что «Снежное» в сорока километрах от нашей стоянки, что только вчера состоялся первый сеанс связи с Анадырем после недельного перерыва. Анадырь запросил; «Ну как там наши летчики?» Естественно, в совхозе не имели об этом никакого представления. И вот сегодня затемно нас поехали разыскивать. Мы были обнаружены первыми. О Пухове ничего не известно.

Из нашего рассказа каюров больше всего порази» тот факт, что мы вылили на снег из мотора спирт, которым разбавили воду на пятьдесят процентов. В ходе разговора они все время возвращались к этой нашей ошибке, качали головами и мечтательно причмокивали губами.

Сообща решили, что одного из каюров отправив дальше по реке искать Пухова, другого в совхоз — за керосином и котлом для подогрева воды. Нельзя думай об отдыхе, пока не окажутся найденными товарищи.

На следующее утро Анисим и Иннокентий вернулись, Никаких признаков второго самолета Анисиму обнаружить не удалось. А Иннокентий привез керосин и котел, Мы тут же направились к самолету. Нагрели воду и пытались запустить мотор. Но не удалось, хотя для рывка амортизатора подпрягали даже собак. Неужели мы так «подожгли» мотор, что потребуется его переборка на месте? А может, не запускается от низкой температуры?

Поняв, что лететь на поиски Пухова не придется, решили ехать в совхоз. Надо восстановить силы, а главное, дождаться некоторого потепления.

Двойственное чувство я испытывал, возвращаясь и людям. Конечно, радостно освобождение от мук холод! и других лишений. Возвращалась свобода поступков я простое счастье жить как все. Но в этих радостях была ложка дегтя — неудача с запуском мотора. Она усугубляла мою моральную ответственность за судьбу экипажа Пухова. Может, ребята сейчас на пределе сил? Вряд ли им тоже встретилась избушка, и, может, они теряют последние калории тепла, поддерживающие жизнь. Каждый час имеет решающее значение, а я еду отдыхать? Сознание бессилия отравляло радость.

И еще одно странное и тогда смутное ощущение не оставляло меня. Разобрался в нем много позднее, когда познал не только горечь неудач, но и счастье побед. Это ощущение символически связывалось с топором.

Человек не рождается с психологией иждивенца. Иждивенчество воспитывают условия жизни. По своей природе человек — борец и созидатель. Он всегда хочет чувствовать, что «не слабак», что может противостоять невзгодам, а не подчиняться им. Обстоятельства, освобождающие от борьбы, не всегда покажутся благом. ;

Вынужденная посадка возвратила меня из эпохи цивилизации в каменный век. Я вполне прочувствовал беззащитность первобытного человека и даже представил тебя в его роли. Я живу в лесу, и меня подстерегают тысячи опасностей. Боюсь диких зверей и мучаюсь от холода. И вот нахожу пещеру. Ее стены защищают меня от зверья, а огонь спасает от холода. О чем теперь могу мечтать? О вещах, которые помогут мне стать все сильнее перед лицом безжалостной природы. Такой вещью мог стать топор.

Найдя избушку, я стал многократно сильнее. Привыкшие к городскому комфорту слетали, как шелуха. В своей психологии, в физических силах я обнаружил возможности приспособиться к жизни в первобытных условиях. Для моего «я» становилось даже необходимым самому себе доказать, что я не неженка, не слюнтяй.

И вот топор, так необходимый все эти дни, теперь есть, но он уже не нужен. И ничего не надо доказывать.

Для городского читателя предложу другой пример. Допустим, вы учитесь в институте и через год–два закончите его. Но вам предлагают инженерную должность и все прочие хорошие условия. Вы испытываете радость освобождения от напряжения учебы, зачетов, сессий, экзаменов. Одним ударом отрубается период бедного студенчества. И все же вас угнетает незавершенность усилий, короче говоря — отсутствие диплома.

Я тоже попал в «институт». Несмотря на тяготы учебы, меня «заело». Хотелось доказать себе и тому же Янсону, что уроки пошли впрок, что я могу выдержать и больше. Но мне сказали; «Кончай учиться!» А я ведь еще не все узнал. И прежде всего не узнал, где предел моим силам. Меня пожалели, а жалость совсем не вдохновляющая сила…

ПУХОВ И БЕРЕНДЕЕВ

Поздно ночью мы приехали в совхоз.

Приняли нас с истинно русским хлебосольством. Это было приятно: мы ощутили иллюзию возвращения на Большую землю. Забывалось, что мы — на суровом, малопонятном и еще чужом «краю света». На всю жизнь запомнились оленьи почки, мозги и языки. После многодневной шоколадной диеты эти блюда казались царским угощением. После обеда мы проспали почти сутки.

А еще через день, как по заказу, потеплело. На небе стали появляться предвестники циклона — облака температура поднялась до минус двадцати. Мы с Мит отлично восстановили силы и вернулись к самолету еще до рассвета. Щетинин и Янсон остались в совхозе, и помочь нам запустить мотор должны были каюры. Мотор удалось запустить сразу, и через пятнадцать мину» после взлета в пятидесяти километрах от нашего приземления был обнаружен самолет Пухова.

Он был цел и, к моему удивлению, возле самолета стояла палатка. Когда мы сели неподалеку и подрулили к лагерю Пухова, увидели под моторной «юбкой» его самолета примус. Пухов готовился к вылету. Удивило, что нам не только не показали место посадки, как принято в таких случаях, но никто из троих членов пуховского экипажа не подошел к нашему самолету, когда я выключил мотор.