Чтение онлайн

Что характерно, примерно такое же «дизайнерское» представление о «модернизации» доминирует среди апологетов путинского режима.

Я понимаю, что многие дальневосточные режимы ХХ века (особенно так называемые «малые драконы») очень напоминали авторитарные западные режимы. Но социальный генезис, политическая природа и способ властвования западных авторитарных режимов и недавних и современных дальневосточных автократий различается кардинально. Если в социальной основе авторитарных режимов — всего лишь ситуативный общественный спрос на стабилизацию в ходе проблемного социального транзита, то дальневосточные «вестернизационные автократии» вполне самодостаточны и покоятся на уходящих в века традиционных институциональных платформах, даже в жутко парламентской Японии.

На «жёлтом Востоке» «модернизацию» устраивают традиционалистские режимы на основе традиционалистских же институтов, силами традиционалистского населения, в опоре на традиционалистские элиты в лучшем случае с европейским образованием, инородную мощь которого не стоит переоценивать. Причём, дальневосточные режимы устраивали «модернизацию» всего лишь в ответ на «западный вызов» и в режиме простого технологического заимствования (в том числе в политике), а не ведомые собственными новыми стихийными «производительными силами и производственными отношениями», как это было на Западе. Отсюда и «фрейдистская оговорка» о «вестернизации».

На «жёлтом Востоке» так и не укоренились западные идеологии, отразившие смыслы «модерного перехода» (хотя названия используются вовсю), не работает «политический маятник» (нет идеологий — нет и «маятника»). Несмотря на формальный политический плюрализм, многопартийность, каждая восточная партия, особенно на «жёлтом Востоке», одновременно является и «правой», и «левой», и «консервативной», и «прогрессисткой» в европейском смысле, что бы в их названиях ни значилось. Различаются они не по классическим европейским политико-идеологическим основаниям, а по вполне традиционалистским: этническим, религиозным, кастовым, территориальным. Ещё они могут отличаться геополитической ориентацией (прозападные или антизападные, например), но только не политической в европейском смысле.

Так есть, но как будет — бог его знает. Восток — действительно и безмерно «дело тонкое».

Как честный человек, принявшийся анатомировать «авторитарный режим», я всё-таки должен соотнести его строение с «телами» других близко расположенных политических феноменов: «автократия», «демократия», «диктатура», «реакция», «тоталитаризм», «фашизм», возможно, ещё с чем-то. Но на такие разбирательства ушла бы уйма времени. Поэтому я ограничусь только несколькими соображениями, наиболее важными или интересными для меня.

Автократия — это самовластие, самодержавие. Самовластие — это совокупность личного единовластия (власть принадлежит мне одному) и полновластия (вся власть принадлежит мне). Просто персонального единовластия (царя, короля, шаха, императора) для автократии мало. Важно, чтобы единовластие было подкреплено полновластием, то есть отсутствием институциональных ограничений личной власти автократа (конституционная монархия — это единовластие без полновластия).

При понимании, что, как и всякая власть, любая самая автократичная власть ограничена массой культурных, социальных, политических, экономических и прочих обстоятельств и что реальное полновластие — это в большей степени вся полнота ответственности, чем вся полнота возможностей.

Например, абсолютная монархия — это автократия, а конституционная монархия — не автократия или ограниченная автократия — кому как нравится. То есть не все монархии — автократии («настоящие автократии»), а только те, в которых монарху принадлежит вся полнота власти, без всяких там конституций, парламентов, верховных судов, формальных и неформальных надзирающих за монархом органов: аристократических, олигархических, клерикальных.

Таким образом, автократическими режимами можно считать классические абсолютные монархии европейского Нового времени (Людовик XIV, Пётр I и др.), бесчисленные древние монархии, восточные деспотии и западные тирании (египетские фараоны, греческие тираны, арабские халифы и султаны, иранские шахи, тюркские ханы и т. п.), классические империи (Римская, Персидская, Китайская и др.), военные и тоталитарные диктатуры ХIХ-XX веков (диктатура Адольфа Гитлера, диктатура Иосифа Сталина, диктатура Жан-Беделя Бокассы и т. д.), современные арабские абсолютные монархии, современные «президентские военные диктатуры» в некоторых странах Африки, Азии, Латинской Америки, не говоря уже о такой эксклюзивной классике автократии, как «режим Чучхе» в Северной Корее.

«Вся полнота власти» — дело, конечно, тёмное, неопределённое, относительное. Часто режим может считаться автократическим «де-факто», но не «де-юре» (например, диктатура Сталина, да и Гитлера) или, наоборот: формально — вроде автократия, а по факту — нет (многочисленные варианты попадания монархов и диктаторов под контроль клира, генералитета, олигархических и аристократических групп). На практике всякая автократия самореализуется в значительной степени как тенденция и мера полновластия и как способ презентации власти.

Авторитарный режим политически проявляет себя как автократия (как самовластие), но как очень особая автократия: особым образом ограниченная и с проблемной легитимностью.

Классические автократии опираются на мощную институциональную платформу и, как правило, прочную и стабильную социальную базу (в противном случае полновластия у единовластия не получится): будь то абсолютные монархии, тоталитарные режимы или даже военные диктатуры, за всеми ними — мощные социальные и политические ресурсы, уходящие своими корнями или в современную общественную глубь, или в прошлую даль, или, на худой конец, волшебными радужными ветвями — в светлое будущее. За авторитарными режимами ничего такого нет.

Авторитаризм — это такая несерьёзная автократия, «временная монархия» для временных общественных нужд, без серьёзных оснований для укоренения в теле нации. В этой своей временности авторитарный режим может сыграть очень сильно, что и доказали многие из авторитарных лидеров, но рано или поздно перед каждым из них вставал вопрос об институционализации собственной власти и мало у кого это получалось. В странах «застойного транзита» авторитарные режимы могут сменять друг друга один за другим, но это не укореняет их в обществе как форму правления.

В авторитарных режимах не содержится ни «прошлого», ни «будущего» по причине имманентной временности их миссии. Под эту временность «политическая судьба» авторитарных режимов самым естественным образом подбирает не только лидеров, но их соратников, и соратников соратников, и институты властвования, и технологии управления, и способы извлечения доходов. Всякий авторитарный режим — это политический приют для временщиков всех мастей: от откровенных авантюристов и хапуг до в меру амбициозных служак, которым всё равно «что, где и с кем», лишь бы в «тепле, сухости и почёте» (см. «Путинская Россия — время жлобов»:. И когда авторитарные вожди со всем этим своим человеческим и политическим хозяйством, заточенным под авральное «ручное» управление толпою одиночек, пытаются пристроиться к нормальной демократии или автократии — эти мощные институциональные платформы отторгают их как несовместимые. А стать иными авторитарные люди, привычки и институты не могут — уж очень это по-своему логичная и самодостаточная модель, только узкоприменимая.