Чтение онлайн

— Опять ты за свое! Мы были детьми. Последний раз я видела Джан-Франко на автобусной станции, когда уезжала из К. навсегда. Это было много лет назад. Очень много.

— И больше вы не встречались?

— Никогда. Он был частью той жизни, которую я хотела забыть.

Кьяра нервничает, в ход пошла уже третья сигарилла. Видно, что воспоминания об отъезде, а точнее бегстве, из городка не доставляют ей никакого удовольствия. Даже будучи далеко от К., она не примирилась с ним, а продолжает ненавидеть. Едва ли не с той же (если не большей) интенсивностью. Это — тенденция самого последнего времени, в период Непала, Тибета и мантровых барабанов К. удостаивался лишь легкой презрительной улыбки и не менее презрительного определения «дыра». Но презрение и брезгливость — не синонимы ненависти. Им не хватает накала и страсти, а нынешняя ненависть Кьяры — именно страстная. Ее свежевыкрашенный фасад слепит глаза, а в провалах окон бушует яркое пламя.

Судя по всему, осы не очень-то боятся этого огня, они продолжают атаковать:

— Что же такого ужасного было в той твоей жизни?

— Скука, — после небольшой паузы произносит Кьяра.

— И все?

— Разве этого недостаточно?

— Нет. Миллионы людей живут в таких маленьких городках. Твой брат…

— Мой брат — никчемный идиот.

Вот как! Ну что ж, спасибо, дорогая сестренка!

— А по-моему, он хороший парень.

Алекс снова чувствует симпатию к осиному гнезду, как же мало нужно, чтобы переметнуться на его сторону! Но Кьяра виновата сама.

— Хорошие парни частенько бывают идиотами, но это не мешает мне любить его. А, в общем, ты прав. Алекс милый, да.

Слишком поздно, Кьяра. Слишком.

— И только ему мы обязаны нашей встречей, — продолжает сестра. — Ему, а вовсе не Сэбу. Если бы Алекс не нашел дневник… ничего бы не случилось.

— Я так не думаю, дорогая…

— Надеюсь, ты не собираешься исторгнуть из себя банальность? Насчет того, что мы не могли не встретиться?

— Нет. Сэб считает…

— Опять ты за свое! Мне плевать, что там считает Сэб.

Кьярино демонстративное неуважение к чувствам других людей потрясает. Если бы при Алексе кто-то посмел высказаться подобным образом о членах его семьи, он ни за что не спустил бы обидчику. Странно, что Лео не делает этого. Вместо того чтобы защитить своего брата, он переводит разговор на чужого:

— Ты не сказала Алексу о дневнике?

— О том, что мне удалось расшифровать его? Нет.

— Почему? Разве он не имел права знать?

— Если об этом узнал бы Алекс, узнали бы и все остальные. Никакая сила не заставила бы его держать язык за зубами. Это специфика всех маленьких городков, где столетиями ничего не происходит. Люди здесь чересчур впечатлительные.

— И Джан-Франко?

— Джан-Франко умеет хранить тайны. Он тоже не отличается особым умом, но что касается тайн… Одну из них он похоронил в себе на пятнадцать лет.

— Быть может, он просто забыл о ней? Такое иногда случается.

— Я знаю. Такое случилось и со мной.

— Но теперь все по-другому?

— Да.

Как же ты неправа, сестренка!..

Алекс — совсем не идиот, он и раньше догадывался, что Кьяра обманула его с проклятым дневником. Теперь догадки получили свое подтверждение. Интересно, что же такого было в дневнике, раз Кьяра не решилась рассказать о нем даже брату? Историями о маленьких городках можно при желании поразить воображение жителя большого города (каким наверняка был Лео, до того как осел здесь). Или — яхтсмена, что месяцами не видит земли (каким наверняка был Лео, прежде чем стал жителем большого города). Но Алекса не проведешь — Алекс прожил в К. всю жизнь и прекрасно изучил его нравы. Люди К. не отличаются особой впечатлительностью и умеют хранить тайны. И умеют забывать их, когда нужно, — альпийские стрелки тому пример.

Если бы Кьяра намекнула Алексу, что нужно держать язык за зубами, он бы и слова не проронил! Обидно, что она выбрала в наперсники напыщенного дурака и женоненавистника Джан-Франко, а вовсе не брата. А ведь Алекс готов был пожертвовать жизнью ради сестры, — и что в результате?

Оказался обладателем клейма «никчемный идиот» — вот что!

Во всей этой темной и скользкой истории никчемного идиота больше всего задевает Джан-Франко. И то, что он мертв, никак не влияет на обиду: она растет и пухнет, как собственная рука Алекса, привязанная к скобе. Стоит ткнуть в нее пальцем, и тотчас возникнет белое пятно. Отношения Кьяры и Джан-Франко вообще — сплошное белое пятно, если рассудить здраво.

Встречаясь с Кьярой, Алекс никогда не рассказывал ей о К. — так повелось с самого начала, таковы были условия общения, их задала сама сестра. Вот и выходило, что Алекс работает риелтором, а потом — продавцом рубашек где-то в безвоздушном пространстве, в котором тем не менее нужны и дома, и рубашки. Как он мог вытерпеть такое?

Мог. Терпел.

И даже с пониманием относился к тому, что К. упоминается в единственном контексте — «когдажетыуедешьизэтойдыры»?

Их встречи состояли из монологов Кьяры — о работе, о странах, где она побывала, о полицейских и преступниках и еще о множестве приятных и не очень мелочей, из которых состоит настоящая жизнь. А о чем рассказывать Алексу?

О фасоне рубашек? О том, как идут их продажи? Эпохальное открытие центра скалолазания с Вольфом Бахофнером в авангарде ликующей толпы (об этом в К. начали говорить за месяц до события и не закончили до сих пор) вызвало у Кьяры лишь саркастическую улыбку. Еще бы, ведь на Тибете (или в Непале, Алекс не помнит точно) она нос к носу столкнулась с самим Ричардом Гиром. И видела живьем Бреда Питта на натурных съемках в предгорьях Гималаев, Анджелина Джоли на съемочной площадке так и не появилась. Но это тот случай, когда и одного Питта достаточно, а Питт — это не какой-то там Бахофнер, подтирающий задницу собаке.

Пусть это и не просто собака, а комиссар Рекс.

Наверняка с Лео Кьяра тоже говорит о чем угодно, и не только говорит — слушает. Лео есть что рассказать, а как насчет Джан-Франко?

Чем бармен из занюханного кабачка лучше Алекса?

Его воспоминания о том, каким Джан-Франко был в детстве и отрочестве, слишком скудны. Толстый неуклюжий парень, вздыхающий по Кьяре издалека, — вот и все, что помнит Алекс. Подробности отъезда сестры сохранились в его памяти чуть лучше. Летний день, пустая станция, автобус на Тренто, Кьяра едет не до конца, не до самого Тренто, она должна выйти на полпути и пересесть на поезд, идущий в Больцано. Правда, в конечном итоге Кьяра оказалась не в Больцано, а в Вероне. А могла бы оказаться еще дальше, куда не ходят поезда; так что, учитывая беспокойный характер Кьяры, и Верону можно считать благом.

Летний день, пустая станция, автобус на Тренто, он еще не подошел. Кьяре едва исполнилось семнадцать, Алексу — нет и тринадцати, в угоду маме (вечно она боится опоздать!) вся семья отирается на станции битый час. У Кьяры не очень-то много вещей: маленький чемодан и замшевая сумка с бахромой, если тебе так необходимо уехать, родная моя, ехала бы хотя бы в Виареджо! И тетя Паола присмотрела бы за тобой, и мне было бы спокойнее.

Это сказала мама.

— Присматривать! Только этого не хватало. Я уже взрослая и со всем справлюсь сама.

Это сказала Кьяра. Спорить с ней бесполезно.

В сумке с бахромой лежат сигареты, Алекс случайно увидел их, когда Кьяра засовывала в маленькое отделение пилочку для ногтей: несмотря на независимость и взбалмошность, сестре присущи маленькие девичьи слабости. Пилочка — из их числа.

— Если расскажешь о сигаретах маме — убью.

— Не убьешь.

— Ну, хорошо, — мгновенно оценив ситуацию, Кьяра меняет гнев на милость. — Пусть эти сигареты будут нашей тайной. Твоей и моей. Обещаешь мне, Алекс-трусишка?