Чтение онлайн

Но ведь он не ранен!

Он не падал ни на какие прутья, а брезентовая удавка лишь сдавливала его руку все то время, что он наблюдал за фантомами Кьяры и метеоролога. Но с этим он разберется позже, есть вещи поважнее, чем саднящее плечо.

Тоннель.

На первый взгляд он похож на те бесконечные кротовые норы, что Алекс оставил внизу. Единственное отличие — здесь есть свет. Пусть и призрачный, но есть. Он идет отовсюду, весь тоннель заполнен сумерками, такие бледные неоновые сумерки настигают К. поздней осенью и ранней весной — и знаменуют собой наступление ненастья. Дожди, мокрый снег и, конечно же, туманы: они стеной окружают К., и с каждым годом стена становится все плотнее. Туман есть и здесь, но он стелется по полу, так что самого пола не разглядеть. Но печальней всего то, что и конца тоннеля не видно: он упирается в сумерки, теряется в них. Как бы то ни было, здесь Алекс чувствует себя значительно лучше, чем внизу, даже несмотря на боль в плече. Свет, даже такой, намного лучше, чем тьма. И звук лучше, чем тотальное вязкое безмолвие, а тоннель наполнен звуками. Не инфернальными шепотами и вздохами, а вполне реальными: где-то течет вода, и капли раз за разом падают на камень. Падающие капли могут означать только одно: температура поднялась выше нуля и он не замерзнет!

Капель убаюкивает, навевает мысли о весне и тепле, которое приходит вместе с ней. Как же он соскучился по теплу! И… он заслужил хотя бы десять минут отдыха. Десять минут — и Алекс поднимется и снова двинется вперед, а пока он просто отдохнет, не станет думать ни о чем плохом. Может быть, самое плохое уже позади?

В тот самый момент, когда он был готов поверить в это, к стуку капель прибавилось легкое шипение и потрескивание, какое бывает, когда ставишь старую пластинку. Оно длилось несколько секунд, а потом откуда-то полилась музыка. Алекс узнал эту песню сразу, хотя слышал ее лишь раз в жизни, в день, когда Кьяра бежала из К., — Miss Otis Regrets.

…Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед, мадам!

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед.

Жаль, что придется его отложить.

Но вчерашним вечером в Аллее Влюбленных она заблудилась…

Алекс никогда не был силен в английском, все его познания ограничиваются небольшим словарным запасом, достаточным лишь для того, чтобы выдоить из себя пару фраз о погоде и направить случайного посетителя в нужное место. Обычно этим местом являются подъемник и Центр скалолазания, реже — гостиницы и автобусная станция. Пару раз его спрашивали о местных достопримечательностях, и тогда в лексиконе Алекса появилось словосочетание «St. Mark’s Monastery» [20] . Иногда он заменяет скучное слово «monastery» чуть более игривым «nunnery», и это производит неизгладимое впечатление на носителей языка, особенно женщин. Они задерживаются в магазинчике чуть дольше, чем планировали, и даже покупают какую-нибудь мелочь вроде носовых платков. В свою бытность риелтором Алекс пытался подтянуть английский до приемлемого в общении с клиентами уровня и даже прослушал аудиокурс «English for beginners» [21] , но ничего путного в башке так и не отложилось. Ничего не поделаешь, весь лимит семейных способностей и талантов выбрала Кьяра, а у Алекса — пустая голова и память, как решето. Ячейки в этом решете крупные, потому и задерживаются в нем вещи помасштабнее, вроде monastery или nunnery. Да еще пуговицы (buttons), заколки для галстука (tie pins) и воротники «мандарин» (mandarin collars).

Что же происходит сейчас?

Мисс Отис перед Алексом — как на ладони, она не может прийти на обед, она заблудилась в Аллее Влюбленных, бедняжка. Алекс понимает каждое слово; он понимает даже те слова, что никогда не слышал раньше, ведь не могут пуговицы сожалеть о пропущенном визите, а заколки для галстука блуждать по аллеям!..

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед!

Когда она проснулась и обнаружила, что мечта о любви ушла, мадам,

То отправилась к человеку, который ее предал,

И из-под бархатного платья

Она достала пистолет и застрелила свою любовь, мадам…

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед!

Непонятно, откуда звучит песня. Отовсюду! Мисс Отис отскакивает от стены, как шарик от пинг-понга, и ее маленький пистолет («дерринджер», как предполагает Алекс) отскакивает. И даже складки ее бархатного платья, соприкоснувшись со стеной, издают дробный металлический звук — в жизни своей он не слышал такого звонкого эха! Словно проигрыватель стоит посередине гигантского зала с высокими сводами, — но как раз своды здесь низкие, если Алекс поднимется и вытянет руку, то обязательно дотронется до потолка кончиками пальцев. Ну, или не до потолка — до аварийной лампочки, забранной в сетку.

Надо подниматься с пола, Алекс, надо подниматься!

Но стоило ему вскочить на ноги, как звук отдалился и стал слабее едва ли не вдвое, мисс Отис очень пуглива. Алекс тоже боится — боится не расслышать финал истории.

А потом толпа людей потащила ее из тюрьмы, мадам,

Они повесили ее на старой иве через дорогу.

Перед тем как умереть,

Она подняла свою прекрасную головку и заплакала, мадам…

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед!

Алекс расстроен, такого конца он не ожидал, несмотря на пущенный в ход «дерринджер». Помнится, Кьяра назвала песенку душераздирающей, ее содержание не соответствует мажорному мотивчику. Тот, кто принес мадам извинения от мисс Отис, отнесся к ее судьбе легкомысленно. И без всякого почтения отнесся к ее смерти. У того, кто принес мадам извинения от мисс Отис, довольно специфический голос, он взят напрокат из довоенных американских музыкальных комедий, которые любит смотреть мама. И это характерное шипение! — оно заставляет забыть об обычном, хотя и старом проигрывателе и вспомнить о патефоне. Когда-то давно у них в доме хранился патефон с коллекцией шеллаковых толстых пластинок: одна сторона — одна песня. Куда они подевались потом, Алекс не знает, возможно, мама забрала их с собой, когда родители переезжали к Кьяре, в Верону.

То, что он помнит хорошо: песни «Miss Otis Regrets» там не было.

Он услышал ее впервые в кафе на автобусной станции. А Кьяра уже тогда знала то, о чем Алекс узнал только сейчас: бархатному платью не выжить. Если бы мисс Отис обитала в К., то после всего с ней произошедшего вполне могла бы стать еще одной городской легендой. Устроиться на раме велосипеда-призрака и отправиться к ручью, где утонули Разлученные Влюбленные. Там же, у ручья, растет верба, а это почти то же самое, что и ива, на которой толпа вздернула несчастную.

Мисс Отис плачет, и по щекам Алекса текут слезы; тот, кто принес весть о ее смерти, — самый бездушный человек на свете! Он и в грош не ставит чужую смерть, совсем как жители К., отгородившиеся когда-то от смерти альпийских стрелков стеной забвения.

Закончившаяся было песенка начинается снова. И звук перестал быть рассеянным, теперь он сконцентрировался у конца тоннеля. У того места, которое сам Алекс считает концом: патефон, судя по всему, находится именно там, за сероватой пеленой.

Одна песня — одна сторона.

Следовательно, рядом с патефоном кто-то есть. Он дождался финала истории и запустил ее заново:

Но вчерашним вечером в Аллее Влюбленных она заблудилась…

Здесь заблудиться невозможно, во всяком случае пока.

Боковым зрением Алекс отмечает отсутствие ниш и проходов в стенах. Единственное, что смущает его, — туман, который стелется по полу и скрывает от него собственные ноги едва ли не по середину икры. Поэтому Алекс не бежит, хотя ему хочется припустить изо всех сил: он продвигается вперед осторожно, боясь налететь на какое-нибудь скрытое препятствие. Им может оказаться все, что угодно: камень, доска, кусок трубы, мешок цемента. Мысль о цементе возникла не случайно: на стенах кое-где наляпаны жирные цементные кляксы.

Чтобы хоть немного развлечь себя, Алекс пытается представить себе мисс Отис. Получается нечто среднее между женщиной с татуировки Джан-Франко и незнакомкой с фотокарточки. Эта мысль пугает его — кто угодно, но только не незнакомка! Пусть уж будет татуированная дама, тем более что она (хотя и опосредованно) тоже повешена.

Подвешена.

За компанию с Джан-Франко, ладьей и яйцом на подушке с кисточками. Ну вот, Алекс уподобился циничному посланцу от мисс Отис, для которого смерть — лишь повод увильнуть от обеда. Он ничуть не лучше его, он не лучше всех остальных…