Чтение онлайн

— Да. А ты пообещай, что никогда больше не назовешь меня трусишкой.

— Идет.

Они оба сдержали обещание. С уст Кьяры больше не слетало ненавистное «трусишка», а мама так и не узнала о той, первой пачке сигарет. Это потом Кьяра начала курить при родителях без всякого стеснения, — так решила она сама, и Алекс к этому решению никакого касательства не имеет. Зато умеет хранить тайны, и жаль, что Кьяра позабыла об этом.

— Мы с Алексом отойдем на секундочку, — сказала она маме тогда, на станции. А брату шепнула на ухо: — Мне нужно покурить!

«Покурить» — только предлог. Кьяра явно кого-то ожидает, вертит головой во все стороны. Они стоят рядом с маленьким станционным кафе, заслоненные от родителей колонной. Время от времени Алекс выглядывает из-за колонны, наблюдая за платформой. Автобуса все еще нет, но к родителям присоединился синьор Моретти, у него какие-то дела в Тренто (как долго Алекс знает синьора Моретти, почти всю жизнь!); платформа тонет в солнце, а за колонной — почти темно.

— Ну что там? — спрашивает Кьяра.

— Все в порядке. Беспокоиться не о чем.

— Смотри в оба, братишка! Иначе…

— Иначе ты меня убьешь!

Алекс смеется, хотя ему немного грустно: Кьяра уезжает, и неизвестно, когда они увидятся в следующий раз. Быть может, он тоже закурит к тому времени, станет заядлым курильщиком. Алекс смеется и Кьяра смеется в ответ, и пляшущая красная точка сигареты смеется. В станционном кафе никого нет, кроме пожилой пары. Это туристы, Алекс видел их несколько раз на центральной площади. Летом туристов в К. немного, совершать скучные пешие прогулки к перевалу и обратно желающих нет. А развлечений в самом городе — раз-два и обчелся.

Боулинг и кино, до открытия центра скалолазания и исторического визита Вольфа Бахофнера остается двенадцать лет.

«Miss Otis regrets».

Именно эта песня играла тогда в кафе. Алекс не обратил бы на нее никакого внимания, если бы не Кьяра. Песенка была так себе, ничего особенного, но что-то в ней задело сестру.

— Ничего себе! — Кьяра даже присвистнула. — Прямо-таки душераздирающе. Мороз по коже!

— Ты про маму?

После того как Кьяра объявила о своем отъезде, мама несколько раз плакала в открытую, а все остальное время ходила с мокрыми глазами. Устраивать скандалы и держать Кьяру за подол — бесполезно, если она что-то решила — с дороги не свернет. Вот и остается молча страдать.

— При чем здесь мама? — Кьяра выбрасывает сигарету и засовывает в рот пластинку жевательной резинки. Чтобы отбить неприятный запах перед прощальными поцелуями. — Песня душераздирающая, а с мамой все будет хорошо. И с отцом. И с тобой, братишка.

— А с тобой? — по-взрослому спрашивает Алекс.

— Надеюсь, — по-взрослому отвечает Кьяра.

Мотивчик у песни не слишком запоминающийся, да и сама песня звучит старомодно, и что только нашла в ней Кьяра? Все дело в словах? Но Алекс слишком мал и ничего не понимает в английском, не то что сестра. У Кьяры всегда были способности к языкам, английский она выучила самостоятельно, когда хотела эмигрировать в Америку, в возрасте тринадцати лет. В четырнадцать Америку сменила Бразилия, и Кьяра всерьез занялась португальским. Но все закончилось автобусом на Тренто — Miss Otis Regrets.

«Мисс Отис сожалеет» — вот и все, что сказала ему о песне Кьяра.

— О чем?

— О том, что не может прийти на обед.

— И это все?

Алекс разочарован. Какая-то мисс Отис не может прийти на обед и сожалеет об этом — что же здесь душераздирающего? От мыслей о мисс Отис его отвлекает подошедший автобус. Родители на платформе вертят головой в поисках Алекса и Кьяры; Кьяра вертит головой еще сильнее — в поисках неизвестно кого; Алекс вертит головой со всеми за компанию.

Расставание получается скомканным: мама плачет и требует от Кьяры невозможного: чтобы она звонила каждый день и писала — хотя бы раз в неделю. Чтобы немедленно сообщила, как только устроится. У отца тоже глаза на мокром месте и у Алекса: как будто вместе с Кьярой уезжают все птицы — живые и мертвые; все мыши-полевки, все ястребы, все ложные нарциссы. Даже горы готовы сдвинуться с места и вместе с Кьярой погрузиться в автобус. Хорошо, что горы — большие, а автобус маленький, на заднее сиденье им не взлезть.

Автобус везет из К. четырех человек: Кьяру, синьора Моретти и пожилую пару туристов. Их могло быть и трое, но у синьора Моретти сломалась машина. Об этом он сообщил отцу, и мужчины успели перекинуться парой слов о преимуществах немецких автомобилей перед итальянскими, испанскими и французскими. Синьор Моретти с удовольствием пересел бы и на «японку», но тут возникает проблема с доставкой запчастей. Ждать их, в случае чего, придется едва ли не месяц, а как раз этого синьор Моретти позволить себе не может: он постоянно в разъездах, у него слишком много дел.

По сравнению с синьором Моретти дел у Алекса — кот наплакал, и ему ничего не остается, как следить за сестрой. Она уже скрылась в салоне, устроилась возле окна и по-прежнему вертит головой. На лице ее застыло выражение досады, очевидно, это реакция на пантомиму, которую мама разыгрывает перед стеклом. Она прижимает правую руку к уху, а левой набирает воображаемый номер — «не забывай звонить, моя родная!». Она выводит правой рукой воображаемые строчки — «обязательно напиши!». Затем следуют воздушные поцелуи, нарисованное в воздухе сердце и прикладывание носового платка к глазам.

За секунду до того как автобус трогается с места, Кьяра неожиданно успокаивается. Теперь она смотрит в одну точку, куда-то мимо Алекса и родителей. И прикладывает палец к губам.

Мама слишком занята своими переживаниями, отец занят тем, чтобы успокоить маму, и только Алекс предоставлен сам себе. Он машет рукой проплывающей мимо Кьяре и вправе ожидать ответного жеста. Но палец сестры намертво прилип к губам, что это означает?

Он должен молчать о сигаретах — вот и все объяснение.

Но Кьяра не смотрела на брата, жест был предназначен кому-то другому.

«Другой» нашелся через мгновение, стоило Алексу обернуться и пошарить глазами по окрестностям. «Другим» оказался толстый Джан-Франко, один из Кьяриных воздыхателей. Не самый удачливый, в регулярных встречах с ним Кьяра замечена не была. Обычно он ждет ее в каком-нибудь укрытии: за углом, за изгородью, на той стороне улицы, где нет солнца. Джан-Франко всегда околачивается где-нибудь поблизости от Кьяры, если не помогает своему отцу в баре. Благо, работы в «Carano» невпроворот, оттого Джан-Франко и не успел стать навязчивым, как все остальные парни, неожиданно превратившиеся из друзей в ухажеры.

Кьяра смотрит на толстяка, как на пустое место.

И не было никаких предпосылок к тому, чтобы угол зрения изменился. Джан-Франко вовсе не тот человек, кому можно послать прощальный взгляд, но… других людей поблизости нет, до отхода следующего автобуса на Тренто — ровно сутки, станция пустынна. Есть только Джан-Франко, стоящий за колонной. Эта колонна — зеркальное отражение колонны, за которой Кьяра курила сигарету и размышляла о miss Otis (той самой, что сожалеет о пропущенном обеде). И сам Джан-Франко — зеркальное отражение Кьяры, даром, что зеркало кривое. Кьяра — грациозная красавица, а Джан-Франко — жирдяй, на лице у Кьяры нет ни одного прыща, а у Джан-Франко их миллион. У Кьяры тонкие пальцы с аккуратными (слава пилочке!) ногтями, ногти Джан-Франко пострижены кое-как и обрамлены заусенцами. А пальцы — толстые и растопыренные, вечно мешающие друг другу.