Чтение онлайн

Еще помню, как мы ездили в город. Шли по грязной, неопрятной улице с перекошенными постройками, выкрашенными белой краской, – то ли домами, то ли сараями. У каждого дома был небольшой участок, где прямо на улице располагались лежанки, на которых отдыхали люди под навесами из виноградной лозы, которая так разрасталась, что образовывала причудливые арки. Местные жители сидели, скрестив под собой ноги и попивая чай из разноцветных пиал. Когда они улыбались, у многих виднелись золотые или металлические зубы.

Мама всегда покупала нам горячие лепешки из тандыра, и мы съедали их на ходу, обжигая руки и дуя на пальцы раскаленным летним воздухом. На улицах было много пыли и грязи, горы мусора, разруха. Я изнывала от жары. Моему младшему брату повезло гораздо больше – он ездил в коляске, где широкий козырек закрывал его от солнца.

А потом родители собрали вещи и мебель, погрузили все в большой контейнер, и мы перебрались в город Термез, что был в пятнадцати минутах езды от нашего дома. Новое место жительства резко отличалось от того, к чему мы привыкли: вместо просторного огороженного двора нас ждал четырехэтажный дом, стоящий на пустыре, среди таких же зданий-двойников, без души и фантазии. Чтобы попасть в квартиру на последнем этаже, теперь приходилось подниматься по лестнице, преодолевая огромное количество ступенек. Кажется, я прежде не видела таких высоких домов.

Первое время квартира казалась необжитой и пустой. Папа сам занимался обустройством: приколачивал полки, мастерил несложную мебель, вешал люстры на потолок, что-то настраивал, переделывал. В один из вечеров, когда папа разложил свои инструменты на полу и чинил свет на кухне, он попросил меня подержать ярко-желтый провод, тянувшийся из розетки, и меня шибануло током. Я даже не успела толком испугаться, только выпустила провод из рук от неожиданного щекочущего толчка.

Мама в тот момент намывала полы и окна, покрытые песчаной пылью, и, услышав об ударе током, воскликнула: «Ничего страшного, до свадьбы заживет!» Эту фразу потом много лет повторяла и мама, и бабушка, и соседки, когда я приходила домой с сочащейся из разбитой коленки кровью, с ободранными руками или ссадиной на щеке.

Однажды я сидела на полу и укладывала спать кукол. Мне было уже около пяти лет, и я считала себя взрослой. Такой взрослой, что мама водила меня в детский сад через весь город, вдоль канала с горбатыми мостиками по палящему солнцу. Я очень любила играть в куклы – они у меня были словно живые, и я разговаривала с ними, играла сначала в детский сад, затем в дочки-матери, а потом в военную крепость, наблюдая за папой, который был военным, имел автомат и ездил на военной машине грязно-травянистого цвета.

Я отвлеклась от игры, потому что услышала, как зазвенела посуда на сушилке, а огромное старомодное кресло на колесиках медленно покатилось по комнате без чьей-либо помощи, будто ожив вмиг.

Мама замерла с утюгом над кучей белья на гладильной доске. А потом закричала:

– Землетрясение! На улицу, живо!

Она выдернула вилку шнура из розетки, схватила одной рукой из кроватки моего спящего братика, второй рукой обняла меня и в чем была, в желтом халате с маками и тапочках, побежала к входной двери. Перед глазами все замелькало-закружилось, ступеньки под ногами путались – так быстро я никогда еще не бежала по лестнице. Весь двор был полон обеспокоенных людей. Все стояли, охали.

Детям быстро наскучило ждать, и мы дружной толпой побежали играть на площадку перед домом. Рядом со сломанными качелями и разбитой горкой расположилась большая темно-зеленая машина. Видимо, она давно уже не работала, потому что колес у нее не было, и она просела брюхом на песок, разлеглась и затаилась, словно аллигатор, но страшнее, потому что была огромная, военная, похожая на какую-то техническую машину с кабиной со множеством отсеков, по которым мы любили лазить. Мы представляли себя бесстрашными пиратами и играли в корабль, терпевший бедствие в океане, – парусов у нас не было, но вот желтый песок вокруг напоминал водную гладь.

Когда все успокоилось и взрослые убедились, что нам ничего не угрожает, они потихоньку разошлись по домам, а мы с ребятами играли допоздна. Я даже не заметила, как стемнело. Всего два фонаря сиротливо стояли в темноте, и мне было их жаль. Наверное, им было одиноко. Они не освещали двор, но рождали причудливые тени, пугавшие меня до дрожи. В какой-то момент оторвавшись от нашей игры и увидев, что уже темно, я подбежала к подъезду и стала кричать под окнами: «Мама! Ма-а-а-а-ма!»

Но звука открывающейся форточки и голоса в ответ я так и не услышала. Собрав всю свою храбрость, я коснулась дверной ручки. Темнота вывалилась на меня, точно безобразная старуха, и из мрака зловеще показались ступеньки. Лестница в подъезде едва освещалась. Я оглянулась, моя тень на земле зашипела. Я подпрыгнула и пулей влетела внутрь. Второй раз за день я бежала со всех ног, только на этот раз держась за перила и постоянно оглядываясь. Мне казалось, за мной гонятся свирепые монстры: стоит мне на секундочку остановиться, как они проглотят меня целиком, прямо с ботинками. Прибежав домой, я застала маму за кормлением брата. Было немного обидно, что она забыла обо мне, но я понимала, что мне нужно сильнее стараться ей угодить.

Больше всего я боялась подвести маму. Ей и так было нелегко – она очень много времени занималась братом, готовила еду и убиралась, а летом вдобавок ко всем делам закрывала банки с абрикосовым вареньем. И в эти дни я, как кошка в ожидании сметаны, крутилась вокруг мамы.

Вся кухня была заставлена ящиками и тазиками с абрикосами, на полу толпились пустые банки, ожидавшие свою порцию оранжевого угощения. В воздухе витал аромат спелых ягод с нотками карамели – мама, словно добрая фея, варила свое зелье в огромной эмалированной кастрюле с белыми ручками и медленно помешивала содержимое, напевая популярные песни.

Самое вкусное в абрикосовом варенье – орешек, спрятавшийся в косточке. Закинув часть ягод в кастрюлю и поставив ее на плиту, мама принималась чистить оставшиеся абрикосы. Она двумя руками разрывала спелые ягоды на половинки, промакивая руки полотенцем от пахнущего медом сока, и бросала в миску, а косточки складывала горкой на газету, расстеленную на полу. Потом она брала молоток и колола косточки на старой деревянной дощечке – скорлупки трескались и разлетались по всей кухне, прячась под столом и за ножками стульев. Важно было не повредить самое ценное – орех внутри. Собрав горсть орешков, мама добавляла их в варенье. Ах, какое это было варенье! Бархатистые вязкие ягоды, размякшие при варке, таяли на языке, обволакивая рот сладостью, но, когда попадался орех, он слегка хрустел на зубах и дополнял вкус абрикосов миндальной горечью.

Мама только расставила банки с вареньем на полу, как вернулся папа и выгнал меня с кухни, чтобы взрослые могли поговорить. Я села на полу за закрытой кухонной дверью и услышала обрывки их разговора:

– Местные вырезают целые семьи русских военных, нам нужно срочно уезжать из страны!

– Господи, но как же мы доберемся в такой обстановке?

– К нашему дому уже поставили солдат для охраны, они будут стеречь нас и помогут добраться до аэропорта и вылететь на родину. У нас очень мало времени!

– Но из-за чего это случилось? Из-за войны?

– Говорят, они хотят выгнать всех неузбеков из страны, – ответил папа. – Ситуация страшная – жгут дома, избивают людей, уже есть погибшие.

Мы в спешке начали собирать вещи. В суматохе, в панике, в страхе проходили наши последние дни в солнечном городе моего раннего детства.

Мама удивляется, когда я вспоминаю годы, проведенные в Узбекистане, наш первый дом, когда описываю расстановку мебели в комнатах и уверяю, что могу нарисовать план нашего двора. По ее мнению, я была слишком мала и не должна была ничего запомнить. Но маленькие ножки, день за днем исследовавшие каждый сантиметр территории, помогали глазам, сердцу и душе впитывать в себя дух свободы, счастья, тепла и света, потрясающих открытий, общения с природой. И хотя все было совсем не так радостно и просто, как в моих воспоминаниях, это было прекрасное время. Лишь годы спустя мама рассказала, что, пока мы беспечно бегали по пустыне, наш папа ездил на войну в соседний Афганистан, и мама жила в постоянном страхе за его жизнь, за наше будущее. Страшно представить, что было бы, не вернись папа…