Чтение онлайн

— Посмотрим, что дальше будет! — сердито проговорил Мордхе и, нахмурившись, принялся шагать из угла в угол.

— Что ты хочешь сказать?

— Я думаю — поверьте мне, Брайна, — ничего они не сделают! Даже если бы это был для меня вопрос жизни и смерти, то и тогда я женился бы на Рохеле.

— Э, ты уж совсем глупости болтаешь! — отмахнулась Брайна. — Нельзя быть умнее всех на свете… На свете, понимаешь ли, всякий имеет свое место — так уж спокон веку ведется, — и ты должен понять, что отец никогда в жизни не согласится на этот брак. Понять и не кружить голову бедной девушке… Как там сказано в священных книгах? Ты же умный, ты лучше знаешь! Бедная дщерь еврейская похожа на голубку; она не сопротивляется, она сама протягивает горлышко под нож…

— Чего вы еще от меня хотите? — закричал Мордхе. — Оставьте меня в покое и ступайте домой! Мне и без вас тошно!

— Хорошо, хорошо! — Брайна высморкалась в передник. — Я тебе зла не желаю. Да сбудется и со мной то, чего я тебе желаю от всей души! Бог мой! Я вскормила тебя, вынянчила и вырастила; тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, вырастила такого парня! И знаешь что? Ты не должен меня гнать! Если ты совершаешь несправедливость, я должна тебя отчитать… Поверь мне — ведь никто этого не слышит, — когда я узнала, что ты избил арендатора, у меня душа болела!.. Но что было, то было, того уж не вернешь. Вероятно, лучшего я не заслужила…

Брайна опять высморкалась в передник, вытерла глаза и тяжело вздохнула.

— Мордхеле, у меня к тебе просьба… Только прошу тебя — не откажи мне…

— Что такое?

— Но ты сердишься…

— Кто сердится? Говорите, в чем дело?

— Я прошу тебя… Сделай это ради меня… Попроси прощения у отца, и ты добьешься тогда, чтобы арендатора не выгнали. Умоляю тебя! Обещаешь?

— Уверяю вас, Брайна, арендатор останется у нас. Беру это на себя. А теперь оставьте меня одного хоть на минуту!

— Но я хочу, Мордхеле, чтобы ты сейчас же пошел со мной домой.

— Вы что думаете, я сам дороги не найду?

— Ладно, ступай сам, только поскорее, — согласилась Брайна, уходя, но вскорости вернулась опять, очень довольная: — Я совершенно забыла, Мордхе! — Она достала из свертка ботинки и калоши. — На, надень! Если мама увидит тебя босым, она еще больше огорчится!

Мордхе стало стыдно перед доброй и преданной Брайной. Без слов, со слезами на глазах смотрел он вслед уходящей служанке и испытывал к ней благодарность.

Он увидел, как на востоке, вокруг восходящего солнца, прорезаются на небе цветные полоски, перемежаемые перламутром, и такой свет снизошел на него, что он сам словно стал прозрачным.

Разбитый, сонный, он пошел лесом, размышляя о том, что Брайна по-человечески лучше его, и вдруг почувствовал какую-то странную пустоту в душе. Потому ли, что его били в присутствии Рохеле, или потому, что он порывался бить родного отца? Он был уверен, что никогда не вернется домой; он заберется в пещеру, будет там сидеть и изучать Тору… А Рохеле?.. Рохеле будет носить ему пищу! А когда придет пора и миру откроется его святость, он позовет Рохеле, расскажет ей о прекрасных хрустальных дворцах и, подобно герою из легенды, прикажет перенести понравившийся ей дворец сюда, в лес…

Погруженный в размышления, Мордхе шел, не глядя по сторонам, и чем дальше уходил в глубь чащи, тем ощутимее чувствовал пустоту в душе, которая давила его, точно камень.

Навстречу ему ехал Симха-арендатор. Один. Рохеле с ним не было. Мордхе вспомнил, как он вчера бросился на арендатора, бил его кулаками по лицу и видел в темноте его рыжую трясущуюся бороденку, глаза, расширившиеся от испуга, кровь, струящуюся изо рта. Так чем же он лучше Каина?

Мордхе пробрала дрожь. Он остановился как вкопанный, боясь встретиться с испуганным взглядом арендатора. Он вспомнил свой утренний сон, вздохнул и почувствовал, как все проясняется в голове. Неужели это правда? Мордхе некогда было раздумывать. С опущенной головой, словно раздраженный бык, бросился он к тележке и остановил лошадей. Арендатор вскочил, огляделся по сторонам, хотел было бежать, но остался сидеть в углу телеги. В испуге он широко открыл глаза, как человек, который видит перед собой смерть, издал дикий крик и начал исступленно бить Мордхе кнутом куда попало. Мордхе подставлял голову, принимая побои. Видя, что парень стоит неподвижно, арендатор еще больше рассвирепел. Испуг его прошел, он помнил только, что его оскорбили, и каждым ударом кнута мстил Мордхе за вчерашние побои, за слезы дочери. И чем дольше он бил хозяйского сына, тем легче ему становилось. Он словно бы вымещал на Мордхе унижения и боль всей своей несчастной жизни.

Мордхе не трогался с места, от частых ударов уже почти не чувствуя, как кнут впивается в тело. Он опустился на четвереньки, словно еврей, принимающий побиение палками, предписанное Талмудом за преступления. Он думал, что арендатор теперь простит ему вину. Он пойдет с реб Иче к отцу, и какое бы покаяние ни возложил на него реб Иче, Мордхе его примет.

Симха наконец опустил кнут. Быть может, ему стало стыдно: Мордхе ведь не защищался. Быть может, он уже удовлетворил свою злобу, смыл обиду, которую ему нанесли? Он остался стоять на возу, смотрел испуганно и без злобы, и трудно было поверить, глядя на страдальческое выражение его лица, что этот печальный еврей способен бить человека.

Потом он что-то пробормотал, глянул в последний раз на Мордхе и умчался с возом. Мордхе поднял взгляд и посмотрел вслед Симхе. Он был уверен, что последние невнятные слова арендатора были:

— Прости меня!

Мордхе видел, как Симха с телегой исчезает в пыли; шум колес затихал, смешиваясь с шумом леса, и вокруг стало так тихо, что даже в ушах зазвенело.

— Я тебе прощаю, я тебе прощаю, — все так и пело в душе Мордхе.

Он встал, посмотрел в глубокое голубое небо, увидел, как исчезают цветные полосы вокруг солнца, а только остаются тут и там несколько бледных пятен перламутра, и на душе у него стало спокойно.

Домой он шел уже успокоившись. Он был убежден, что его простят. Он вообще вдруг снова ощутил себя ребенком в отцовском доме. Каждую субботу отец зазывал его в комнату, где стояли свитки Торы, и рассказывал о прадедушке, о реб Авроме, о бабушке Саре, о дедушке реб Мордхе, чье имя он носил. Дедушка реб Мордхе был гордый еврей! Его сосед, пан Кошинский, однажды устроил костюмированный бал. Посылает он к дедушке и просит одолжить ему атласный сюртук с меховой шапкой; хочет, мол, нарядиться и повеселить гостей. Реб Мордхе обещает все сделать — как же иначе? — и присылает помещику одеяние и пояс бенедиктинца. Больше они не раскланивались. Мордхе любил дедушку, по рассказам отца представляя его себе высоким, с длинной седой бородой, в черном бархатном жилете, застегнутом до самого горла, поверх которого отворачивался белый воротник рубахи.

Когда Мордхе подрос, начал изучать комментаторов Торы и натыкался на непонятные слова, Авром обычно клал руку мальчику на плечо и, довольный, улыбался:

— А бабушка, да светла будет ее память, все эти словечки знала. Ха-ха-ха!

Сореле была польской еврейкой, славилась как образованная и красивая женщина. Она говорила с помещиками по-французски и ввела в субботнее меню — перед рыбой — кофе с пирожными.

Семья гордилась бабушкой Сореле, и при каждом удобном случае все повторяли удивительную историю о подмастерье, который стал царем. Царь, боясь, чтобы его не попрекали низким происхождением, завоевывал одну страну за другой и стал почти единственным властелином мира. И чем больше земель он завоевывал, тем сильнее желал, чтобы было забыто его происхождение. Он развелся с прежней женой и женился на принцессе, но тут счастье ему изменило, и все пошло вверх дном.

Однажды, в стужу, — рассказывали в семье Мордхе, — реб Меирл Медовый приехал в лес к дедушке по поводу какого-то благотворительного дела. Это было зимой 5573 года. Реб Мордхе задержал реб Меирла на ночь. Сидели они вдвоем с цадиком у раскаленной печки, курили трубки и беседовали. Реб Меирл раскрыл дедушке тайну: наступили, мол, времена Мессии, евреев ждут страшные гонения, каких не знали даже предки. Этот подмастерье сапожника завоевал почти весь мир, он уже и Москву взял, но он плохо кончит. Козницкий проповедник борется с ним с самого Судного дня. И если б не Бердичевский ребе (благословенна будь его память), который в год кончины постоянно в своих молитвах просил Бога за подмастерье сапожника, то проповедник давно одолел бы его. Намек на это реб Меирл нашел в одном мидраше, где речь идет о седьмом чуде, предупреждающем пришествие Мессии.