Чтение онлайн

Но сам Алик пережитого не вспоминал. Он спросил вдруг, какие фильмы идут в Москве, и Егор не сразу ответил — очень уж далек был вопрос от того, о чем думалось. И назвал наконец английскую комедию «Джордж из Динки-джаза», которую на днях посмотрел и стал рассказывать про жуткую очередь в кассу и про воду с сахарином в буфете…

Алик слушал с наслаждением, прикрыв глаза и улыбаясь.

Наталья Петровна собрала пустые чашки, она была несколько разочарована тем, что Егор, как ей показалось, равнодушно проглотил завтрак.

Алика вновь уложили. Он утомился и скоро, сам того не замечая, уснул. И тогда Егор увидел, какое у него усталое лицо. Пока разговаривали, не замечалось, а сейчас Алик показался даже постаревшим. Словно целая жизнь разделила их.

Егор потихоньку вышел в кухню. Наталья Петровна сказала шепотом, что он слаб, как цыпленок, и засыпает неожиданно в любую минуту. Потом упомянула о каком-то подарке — Егор не понял — и открыла кладовку. Там на полке стоял аквариум, наполовину набитый квашеной капустой… Вспомнилось солнечное окно, подводное царство, и они с Аликом выпускают только что купленных лунных рыбок…

Наталья Петровна развязала солдатский сидор, лежавший рядом с аквариумом, зашуршала бумагой.

— Алик просил тебе передать, — протянула газетный сверток.

7

Махорочный дым застил голые лампочки, тянулся вдоль коридора в промозглую бесконечность.

Лавки вдоль стен плотно заняты с утра. Шаркают валенки и сапоги, стучат костыли, голоса сливаются в неразборчивый гул, плывут вместе с махрой и дыханием.

Народ все больше пожилой, бывалый. Егор не сразу решился спросить, остановился, держал повестку за уголок, но тут же подумал, что и сам не хуже здесь собравшихся, — и нерешительность сразу отлетела.

— Где двадцать восьмая комната?

— Валяй в тыл! — показали в глубь коридора.

Ниши в стене похожи на амбразуры, и в них — скрытые полутьмой двери. Не разобрать номеров, да и толчея перед каждой — не влезешь, не заглянешь… «Где двадцать восьмая?» — «Тут поближе к передовой — семнадцатая, валяй дальше, парень». Обтерханные шинели, ватники, хрипотца остуженных голосов, непроходящее беспокойство, нервные огоньки цигарок, нашивки ранений…

Двадцать восьмая и вправду в самом «тылу», в тупике, в полутьме. Очередь человек сорок. Егор занял за мужиком со шрамом через щеку — приметный дядька; подождал, пока пришел следующий, постоял, убедился, что соседи запомнили, отправился бродить по коридору — на месте не стоялось, в движении ждать полегче. Прогреб через людское течение до середины коридора, принялся рассматривать плакаты, развешенные по стене. Силуэты немецких самолетов… «Хейнкель», зараза, «мессершмитт», сволочь, «юнкерс», гад, «фокке-вульф», раскоряка с двумя хвостами… Все знакомые. И в ушах сразу завывание, звук моторов их отвратительный, запомнившийся навсегда… Рядом — черно-красные картинки: уязвимые места немецких танков… Куда лучше кидать бутылки с зажигательной смесью, куда гранаты…

И вдруг над ухом:

— Р-р-рядовой Пчелин! Кэ-эк стоите! Спиной к начальству! Десять нарядов вне очереди!

Обернулся.

Малинин!

Он в соседнюю комнату, и очередь уже близко. Тоже волнуется, места не находит.

— Ну, Пчела, не ждал тебя тут встретить! Ты ж по чистой освобожден…

Егор, суеверно никому ни слова не сказавший о своем решении, впервые понял, что теперь скрытность эта ни к чему, тем более с Малининым, с которым особенно сдружился по плотницкой работе в школе и который пришел сюда за тем же, за чем и Егор.

— Я заявление подал… — Вспомнил про свой «белый, билет», лежавший в кармане, и добавил тихо: — Может, нестроевую дадут хотя бы…

Малинин хлопнул по плечу:

— Просись в саперы! Во! Ты ж это дело знаешь!

Так он это сказал, что Егор поверил: в саперы возьмут!

Стоять они не могли — подмывало двигаться, вертеться. Малинин потащил Егора по сутолоке; выскочили на улицу, сгоняли до угла, где инвалид торговая рассыпными папиросами. Шикарно, не торгуясь, Малинин купил две «дели». Поспешили назад, опасаясь проворонить очередь, которая, конечно, едва сдвинулась.

— Закуривай, сапер! — подал Егору папироску, и тот, хоть не курил, не отказался.

Малинин достал «катюшу», долго стучал кресалом о кремень, ругался на паршивый трут, спрятанный в винтовочной гильзе. Рядом полно курильщиков, и старания его казались Егору зряшными.

— Да прикурим у кого-нибудь, — повторял он.

Малинин не слушал и все чиркал, палец ушиб, сунул в рот.

— Вот рядом мужик курит. Я у него сейчас…

Малинин удержал за рукав:

— Не рыпайся, понял?

Добыл искорку, запалившую трут, протянул Егору, потом закурил сам и шепнул, что не прикуривает принципиально — есть фронтовая примета: кто третьим прикурит, тому не жить…

Вокруг зашумели — кто-то полез без очереди, принялись оттаскивать, тот запетушился, зазвенел медалями. Малинин ввернулся в толпу, поднялся такой тарарам, что из двери выскочил капитан:

— Прекратить базар!

Малинин вернулся к Егору и все не мог успокоиться:

— Ну жук! Нашермачка, дуриком хотел пробраться! Чтоб я кому очередь отдал… — Затянулся, папироска разом — до половины. Малинин наклонился к Егору, внимательно и остро глянул в глаза. — У меня, Пчелин, отец погиб, дядя погиб и брат недавно погиб. — Курнул другую половину папироски, глубоко хватил воздух и, мешая слова с дымом, сказал медленно: — А я не погибну. Я фрицев до самого Берлина добью. И вернусь.

Егор видит, как затвердело его лицо, сузились глаза, и верит: все исполнится.

— Понимаешь, Пчелин, я остался последним в роду… Все мужики у нас погибли. — Примолк, стиснул папироску зубами. — Я так думаю: никакая меня пуля не возьмет. Мне надо наш род продолжать. Кончим войну, вернусь, женюсь сразу и детей заведу — кучу!

Егор о таком еще и не задумывался, нечто подобное виделось ему далеким, выплывавшим где-то в конце жизни, чуть ли не в старости.

— Ну, загнул, Малина…

— А что? Пока войну свалим, пока очухаемся — и в самый раз. Э-эх, сапер ты мой сапер!

И Егор отчетливо понял, что они давно уже взрослые. На фронт собираются — куда же взрослее. Значит, и остальное тоже не далеко и не так уж Малинин загнул.

А тот уж мундштук курил. Заметил, выплюнул, придавил каблуком, порылся в карманах, табаку не было и бежать на угол нельзя — очередь подходит.

И вот он вошел в свою дверь; и Егор в мыслях разговаривал еще с ним, его притяжение чуял, правоту его, силу; и жаль было, что так поздно разговорились о взрослом, настоящем. Впервые разговорились — и тотчас расставаться.

Мужик со шрамом пристроился на краешке скамейки; Егор подошел напомнить о себе, тот кивнул в сторону:

— Дружок твой?

— Учимся в одном классе.

— Ох-хо-хо… — вздохнул мужик. — Во как подпирает, совсем ребятишек берут… — Покачал головой: — Не приведи бог туда попасть. Не для школьников это… Сам я два раза раненный… Как жив остался, не знаю… Второй-то раз в голову. Лицо вон как попортило…

Он долго еще бормотал, вздыхал, качал головой.

Малинин выскочил в одной рубашке. Пальто и пиджак волочатся по полу, в руке бумага, которую он читает, не замечая коридорной толчеи.