Чтение онлайн

Сегодня, однако, не было ни книги, ни рукописи; он раскрыл портфель, меланхолически что-то в нем разглядывал, потом вздохнул и махнул рукой («была не была!»). Достал баночку, аккуратно завязанную поверх закрывавшей ее компрессной клеенки шнурком от ботинка. Решительно сорвал шнурок, нашарил в портфеле чайную ложечку и принялся понемногу отколупывать картофельное пюре, набитое в баночку…

Рывчик ел со смаком, закрывая глаза, покачивая головой. Постепенно движения руки убыстрялись. Картошка кончилась слишком скоро. Поскреб ложечкой, понюхал, с искренним недоумением спросил:

— Скажите, дети, почему все время так хочется кушать?

Егор, один не успевший выйти из класса на переменку, хмыкнул неопределенно.

— Что? — спросил учитель и сам себе ответил: — На мой взгляд, это результат несовершенства нашего организма. — Посмотрел в потолок, улыбнулся. — Я до войны любил обедать в больших ресторанах… Заказывал на первое обычно что-нибудь грандиозное, ну, например, сборную солянку или уху из осетрины с расстегаем… Либо нечто экзотическое… э… э… скажем, суп пити, лагман или шурпу… в общем, что-то в этом роде… — Он несколько причмокивал и глотал голодную слюну. — На второе… Э… э… что ж выбрать на второе? Ну, хоть эскалоп или фирменную поджарку с луком… Бифштекс с яйцом… Судак в кляре… Нет! Лучше шашлык по-карски! Бастурму! Вот-вот, именно бастурму! — Тряхнул головой, отгоняя видения. — Представляете, каждый день съедать такое и столько. Если б мой организм аккумулировал энергию впрок, я сейчас вообще бы мог не есть. Верно ведь? Так? Одного моего тогдашнего обеда сейчас хватило бы на неделю… Переводим довоенные обеды в нынешние недели…

Звонок прервал его расчеты. Рывчик изменился в лице, заткнул уши. Он не выносил этого дребезжанья.

— Боже, что за звук! Словно ржавой кочергой по старой сковородке! Нет, невыносимо… Надо сообщить в дирекцию! В Наркомпрос! Куда угодно! Неужели нельзя помелодичней этот… колокольчик?..

Ученики рассаживались по местам. Болезненный изгиб медленно сходил с губ учителя. Наконец он переборол отвращение и смог подумать о предстоящем уроке.

— Итак, все в сборе? С точностью до единицы или есть минус-единицы? Пожалуйста, отметьте в журнале сами. Что у нас сегодня? Бином Ньютона. Тэ-э-эк… — По лицу пробегает кисловатая судорога. — Бин-ном… бин-н-ном… Неужели кому-нибудь интересна эта элементарщина? Это же э-ле-мен-тарно, как… как простокваша… Ха-ха! Просто, как простокваша!

Произнеся последнее слово, он голодно облизнулся; с выражением беспросветной скуки подошел к доске и начал писать, поясняя формулу совершенно мертвым голосом. Несомненно, думал он сейчас о другом, о другой математике.

В середине объяснения Рывчик замолкает, хочет что-то сказать; и совсем ощутимо заметно, как мысль его перескакивает с бинома на нечто никому здесь не доступное и обратно к биному, губы мучительно изгибаются.

— П-п-погодите… Одну секундочку… Я только помечу в записной книжке…

Садится к столу, быстро пишет, смотрит, отставив руку, и говорит: «Это токката…»

Неохотно возвращается к доске, продолжает замогильное объяснение. И опять замолкает — и вдруг просветленно говорит:

— А знаете, дети, было время — я с наслаждением решал элементарные задачи… Это на фронте… Понимаете, произведешь пустяковое вычисление — и видишь, как фрицы летят вверх тормашками. Зрелище достойное. У меня, должен сказать, с ними свои счеты. Но это «антр ну», это особое… Об этом не буду. — Он замолкает, вздыхает глубоко. — К сожалению, дети, меня отозвали… Как ученого… Такое невезение… И вот я перед вами… Бином… Н-н-н-да…

С надеждой смотрит на часы и радостно сообщает:

— Время! — Поднимает палец и раздельно говорит любимую шутку: — Итак, объявляется небольшой п е р е -… — Смотрит на класс выжидающе и с некоторым недоверием — а ну как не поймут…

Класс дружно гаркает:

— …р ы в ч и к!

— Совершенно верно, вы угадали, объявляется небольшой перерывчик.

Поспешно садится, раскрывает блокнот и зажимает уши ладонями. Раздается скрежет звонка.

Из фамилий учеников он запомнил лишь одну, Старобрянского, и каждый раз одинаково острил: «Вот погодите, отстроим заново освобожденный Брянск, и тогда вам, мой юный друг, придется сменить свою фамилию на Н о в о б р я н с к и й! То есть я вас и не спрошусь, возьму классный журнал и напишу «Новобрянский». — Он улыбается этой известной своей всегдашней шутке, зажмурившись, просветленно говорит: — Вызову вас к доске: «Новобрянский (ха-ха-ха! — смеется, радуется своему остроумию), а ну-ка нам, пожалуйста, бином Ньютона…»

Рассказывали, что работал он в каком-то институте и согласился вести уроки, соблазненный мешком картошки, который директор школы выдал ему из собственного подвала в виде ДП. Директор пошел на эту непомерную трату, поскольку математики в Москве были редки, а программа оказалась под угрозой.

В начале четвертого урока уже сумерки.

— Не видно! — крикнули сзади.

— Не видно ничего!

Рывчик оторвался от доски.

— Действительно, дети, совсем потемнело. Надо зажечь свет.

Но в том-то и состояло достоинство их класса, что свет в нем зажигать нельзя.

— У нас нет маскировки… — скорбно сообщает Семенов.

— Как нет маскировки?

Рывчик поднял взор к потолку и впрямь не обнаружил рулонов черной бумаги над окнами.

— Невероятно… Как же нам зажечь свет?..

— Зажигать нельзя… категорически… — раскатился ломкий басок Малинина.

— А-ха! — В голосе Рывчика зазвучала плохо скрытая радость. — Ну, поскольку нет маскировки и никакие силы не могут ее сейчас восстановить, считаю это б о л е е ч е м о с н о в а т е л ь н о й причиной для объявления некоторого пере…

— …рывчика!

— Точно! Перерывчик на двадцать два часа Встретимся здесь же. Пока!

И поспешно вышел, волоча трофейный портфель, в котором, вероятно, когда-то помещались документы целого фрицевского штаба.

На этом кончилась беззаботность. Подошла химия. Сникли, заскучали… В густых сумерках настороженно, нахохленно сидят.

Стукнуло кресало о кремень, затеплился светлячок зажженного трута, потянуло махорочным дымком… Малинин закурил.

Молчание, вздохи, судорожное покашливание.

— Мой стра-а-ашный час… — запел было Семенов, но осекся, поняв, что не до шуток.

«Пора!» — сказал кто-то мертвым голосом.

Неохотно вывалились в коридор, щурились от света, стояли, ожидая, когда кто-то решится идти дальше…

Кабинет химии на втором этаже. Маскировочка тут что надо — не подведет.

Открыли дверь.

Остановились в нерешительности.

Кабинет химии пуст.

— Прошу, прошу, молодые люди! — из лаборантской резкий голос.

Молча расселись, достали тетрадки, пузырьки с чернилами. Здесь было теплей, чем в классе — то ли ближе к котельной, то ли от газовых горелок… Но никто не снял пальто — грелись.

В одно мгновенье со звонком в дверях лаборантской возникла фигурка химика…

Черный пиджак со следами мела. Стекла очков сверкнули, острый блик ударил от полированной лысины.

— Эт-т-то что еще за разгильдяйство! — заорал он так, что заныли стекла высоких шкафов по стенам.

Откуда в тщедушном теле такой гром?

Съежились, приникли к столам, спрятали глаза. Никто не понимал причины гнева, но каждый чувствовал себя виноватым.

— Малинин! — Голос все набирал мощь и раскатистость. — Ээ… Малинин! Подойдите к тэрмомэтру! Снимите показания!