Чтение онлайн

Вот и каркас готов, можно укладывать доски.

И представились нары на станциях метро в проходах к перронам… Пожалуй, эти получаются погрубей… Но все ж не намного хуже… Лечь можно, и сесть, и отдохнуть, переждать тревогу…

Владимир Петрович достал из кармашка серебряные часы, щелкнул крышечкой. И почти тотчас в подвале появилась тетя Маша с миской, чайником и кружками, нанизанными за ручки на веревочку.

Едва покончили с завтраком, Панков опять исчез. Как всегда. Теперь Малинин никаких тирад не произносил. Все знали, что у Панкова больна сестра и он спешит отнести ей гостинец. Удивительно лишь то, что смывался он всякий раз совершенно незаметно — как фокусник!

К концу дело. Каркас поставили у стены, настелили доски в одном отсеке, чтобы посмотреть, как получится.

Получилось. Малинин забрался наверх, завалился.

— Не слезу, братва, пока не высплюсь.

А Семенов снизу нарочито с присвистом захрапел и запел на мотив модной песенки «Знаем только я и Мура и военная цензура»:

Что за нары, чудо-нары!

Просто сказочные чары!

Весь десятый класс просплю на нарах!

В тот день работали как проклятые. Хотелось кончить. С утра до начала занятий крутились. Потом отсидели два урока, а остальные занятия отменили — военрук заболел и строевой подготовки не было. Пошли в подвал доколачивать доски.

— Один момэнт внимания! — пошлейшим голосом заправского конферансье пророкотал Семенов. — Следующим номером нашей программы — современный романс. — Встал в позу эстрадного певца:

Отвинтил гермодверь, стало душно невмочь.

Тихо булькала кровь в моих венах.

И в проем задышала весенняя ночь

Отвратительной вонью фосге-е-эна…

Время незаметно проскочило. Весело, здорово работалось. Когда кончали, в подвал грузно ступил Владимир Петрович. В руке на перекладине костыля — клеенчатая сумка.

— Ну хватит, десятые! Хватит. Поздно. Слышите?

Неохотно оставили молотки.

— Тут дел еще на час, — просяще сказал Егор.

— Завтра! — отрезал директор и поставил сумку на нары. — Можно присесть? Не проломятся? И лечь можно? Тогда ляжем все и отдохнем пять минут, — прислонил костыли к стойке, лег. — Прекрасно! А вы что же не ложитесь, десятые? Всем лечь! Надо ж испытать конструкцию.

Заскрипел досками, поднимаясь.

— А теперь ужинать, и по домам.

Что он сказал? Ужинать? Никто не пошевелился — каждый счел, что ослышался.

Владимир Петрович полез в сумку, зашуршал бумагой, звякнул крышкой кастрюли… И тут по подвалу потянуло таким духом вареной картошки, что все мигом вскочили.

— Садитесь рядком… По-настоящему-то сейчас вам надо бы по хорошей миске жирных щей да фунта по два хлеба… Но это в будущем, а пока…

Выхватил из кастрюли две крупных обжигающих картошки, дал одному, другому — каждому досталось по стольку. Потом поставил на нары серебряную солоночку, полную крупной соли.

Через холодную тьму Садовой, загроможденной сугробами, добрел до Орликова переулка. В руке — мешочек с опилками и щепками; в голове — привычное кружение, вспыхивающее фиолетовыми пятнами среди ночной непроглядности. Егор давно к этому привык и уже почти не страшился упасть, но держался поближе к стенам домов. Да все это и не замечалось — так хорошо было на душе после сегодняшнего дня, после ужина, устроенного Владимиром Петровичем.

Постоял, пережидая машины, смутно различимые в черноте. Лишь у некоторых — бледные лучики зашторенных фар. В такое время он опасался автомобилей.

Через Орликов перебрался как через речку, опасливо щупая ногами наледи, раскатанные шинами. Столкнулся с кем-то, едва удержался на ногах… Его обругали, но он не ответил.

Долго шел, одолевая подъем к Красноворотской площади, шел закрыв глаза — все равно ничего не видно, — и ноги сами отыскивали путь…

Где-то высоко справа — легкий треск, будто от костра, едва различимый среди ветра. И хоть он едва уловим, Егор тут же остановился и почувствовал, как одновременно остановились другие прохожие, невидимо пробиравшиеся во тьме.

Включили репродуктор над площадью… Значит — в а ж н о е с о о б щ е н и е! Голодная усталость отплыла в сторону, сейчас не до нее, то есть не до себя… Едва слышный шорох репродуктора ухо ловило безошибочно в любое время суток, и сердце настораживалось, надеялось на хорошее, но готовое и к плохому…

Сейчас… вот-вот…

«Нашими войсками после ожесточенных боев ВЗЯТ ГОРОД ЧЕРКАССЫ!»

И сразу зашуршало по сторонам:

— Черкассы!

— Черкассы!

— Черкассы!

— Это где же — Черкассы? — спросили из тьмы неподалеку, и Егор удивился, что есть человек, не знающий, где Черкассы. Линия фронта всегда была в голове.

— На той стороне Днепра, южней Киева.

— За Киевом?.. — слабо отозвался голос и растворился в ветре.

Мимо забитых досками витрин вышел за угол Садовой. (В этом доме жил когда-то мальчик Лермонтов, а до войны была молочная. «Молочная» — тоже почти легенда. Странно вспоминать эти легенды… Черкассы взяли, а он про Лермонтова да про молочную.) Подождал, пока проедут машины. Бульварчик в начале Ново-Басманной чернел высоким забором — там зенитная батарея. От одного взгляда на нее переносишься к началу войны. Как бежали к метро… Небо искромсано прожекторами, исхлестано цепями трассирующих пуль, и земля вздрагивает от ударов зениток на бульварчике. Рядом с батареей, странный в своей неподвижности, залитый призрачным светом, сидит мраморный «Пролетарий». И жуткий взрыв ночью, от которого качнулись стены. И воронка на газоне бульварчика, как раз напротив их ворот. Разбитый в щепу старый тополь, заваливший мостовую сучьями.

Сейчас эта гибель видится уже как самая маленькая из всех потерь.

Тополь запомнился потому, что на следующую ночь Егор впервые дежурил на заводе в бомбежку… Едкий холод молчащих станков и бетонного пола, сквозняки ледяные, грохот зениток, мертвенное свечение, хлынувшее из потолочных окон-фонарей… В пролете две продрогшие фигурки — Егор и его заводской учитель Иван Иванович Усов.

Бомбочка-зажигалка пробила фонарь, и вместе со стеклянными осколками упала в цех… Она лежала совсем недалеко на бетонном полу и горела ярким пятном, словно зайчик, пущенный из зеркала… Там поднимался белый дымок… И еще осыпались стекла… А пятно света все росло… А они стояли и смотрели… Потом Иван Иваныч схватил клещи, подцепил ее и сунул в ящик с песком, и свет пропал — только шипенье… И снаружи, совсем неподалеку, стали рваться фугаски. Пол вздрагивал, и всё сыпались стекла. Усов повлек Егора вдоль пролета к огромному станку. Забрались под него, легли на обжигающий металл, но холода не чувствовали — бомбежка приближалась — тут под стальной махиной самое безопасное место. Даже если кровля обрушится…

Усов был спокоен, потому и Егор не слишком боялся. Улегшись поудобней, Иван Иваныч спросил вдруг: «Кто ж это самолеты изобрел?..» Вопрос показался странным и ненужным. Егор перед самой войной прочитал книжку про братьев Райт и, несмотря на то что вопрос показался сейчас странным, стал рассказывать… Усов прервал его крепким словцом и добавил: «Этих братьев надо бы тогда ж связать да как щенят — в пруд. И делу конец!..»

После отбоя тревоги, к утру, промерзшие, отправились домой.

Погасшую зажигалку Егор сунул в карман. Дома рассмотрел оплавленный корпус бомбы, где песчинки спеклись в стекло. На зеленом стабилизаторе — четкий штампик: «1938» и номерок… И так дико держать в руке эту штучку, аккуратно изготовленную, когда Егору было всего двенадцать, и прилетевшую из Германии вчера ночью…