Чтение онлайн

Борух Хацкиель за это же время был, напротив, очень сдержан. Это отчасти происходило от желания не повредить брачному делу Марка, но более всего под влиянием переживаемой им внутренней борьбы. Он был в душе уже христианином, то есть признал Христа как Мессию и принял его евангельские заветы. Но никогда он не чувствовал себя в большей степени евреем, не ценил своего народа более высоко. Ему казалось, что если богоизбранность Израиля еще могла быть оспариваемой до пришествия Мессии, то не подлежала сомнению после того, как из среды евреев исшел Спаситель, соединивший все человечество с Богом. Нет в мире более великого дела, и оно произросло из народа Израиля. Кто может после этого усомниться в богоизбранности и высоте еврейского народа?

Но великая высота налагала и великую обязанность послужить делу Мессии. Вместо этого евреи отреклись от него, то есть отреклись от своей миссии, а стало быть, сами отвергли свою богоизбранность. Но Господь не ошибается, и если он избрал евреев на дело служения Мессии, то они непременно послужат ему. Когда же? Если они не оправдали своего предназначения в первое пришествие Мессии, то обязаны оправдать во второе и последние пришествие. А оно приближается. Боруху казалось, что евреи и начинают приходить ко Христу. Никогда они не принимали крещения в таком большом числе, хотя это не приносило им ничего, кроме бед. Сердце Боруха радостно билось при мысли, что среди этих новокрещенных христиан совершенно не слышно о ренегатстве. Но все-таки это было движение отдельных лиц, а не широкое национальное, каким должно было быть, если евреи и на этот раз не окажутся — теперь уже окончательно — недостойными богоизбранности. И Борух, горячий еврей, чувствовал как свой личный долг — громко кликнуть клич ко всему Израилю: звать его ко Христу, скорее, пока еще есть время воскликнуть: «Благословен Грядый во Имя Господне». Он твердо решил исполнить свой долг. Но что значит теперь призыв ко Христу? Он равносилен призыву к мученичеству. Христианство запрещено и свирепо преследуется, и в такой момент евреям приходится воскликнуть «Благословен Грядый во имя Господне». Они должны стать в положение древней мученической Церкви.

Без сомнения, только таким способом мог быть заглажен прежний грех Израиля. Но легко ли звать других людей на мученичество? Можно пойти на подвиг самому, и Борух чувствовал, что он готов на это. Но звать других, ныне счастливо живущих в своих семьях, перед этим его сердце содрогалось. Он чувствовал припадки слабости…

А время шло и приближалось к моменту, когда нельзя уже будет колебаться, нельзя будет жалеть ни себя, ни других, а нужно будет думать только о торжестве истины. Подходит, думал он, время, когда разделится Израиль на истинных чад Авраамовых, которые и составляют «богоизбранный» народ, и остальных, которые суть только «сборище сатанинское», как называет их апостол Иоанн.

В такие размышления погружался Борух, пока тянулось предсвадебное время Марка и Эстер. Быстро прошло оно, и юная чета водворилась наконец в доме Хацкиелей.

Эстер сияла счастьем. Она жила еще только сердцем, не задумываясь над будущим, и чувствовала лишь, что соединилась с любимым человеком и готова соединиться с той верой, в которой уже признала истину. Она ощущала себя обладательницей всех сокровищ мира и входила в свое новое жилище, как в маленький рай.

Ранним утром из ворот Тампля выехала блестящая группа всадников, направляясь в горы на охоту. Здесь собрался истинный цвет рыцарства всех национальностей, недавно покрывший себя славой в битве при Тамплиерском озере. Тут были Гуго де Клермон, Фридрих фон Вальде, Герман Штейн, итальянец Альберт Висконти, испанец Жуан Кастилья, двое русских, Игнат Барабаш и Александр Каширский, поляк Генрик Заремба, еврей Иуда Галеви, араб Измаил Эфенди и татарин Магомет Сеитов. Сам Антиох публично заявлял, что эти одиннадцать рыцарей решили судьбу сражения. Обычай брать с собой оруженосцев не привился к возобновленному Ордену, их тут совсем не было.

— Ну, братья, — сказал Измаил Эфенди, — когда они выбрались в пустыню, поехали мы на охоту, так нельзя не привести чего-нибудь с собой. А времени на это не хочется терять.

— Может быть, нас выручат товарищи, — заметил Клермон и громко затрубил в рог.

Из чащи лесистой горы показалось трое человек в арабской одежде. Это были наши старые знакомые — Яни Клефт, Валентин и Марк Хацкиель. Вся компания дружески поздоровалась с ними.

— Ну что же нам делать с охотой? — спросил Гуго.

— Да мы уже кое-что добыли. Едем прямо на привал.

Там действительно стояла целая повозка, нагруженная разными охотничьими трофеями.

— Ну значит, можем прямо приступить к делу.

Через час вся компания заседала около костра, подкрепляясь мясом кабана и вытаскивая бутылку за бутылкой из походных мешков.

— Начинайте же, де Клермон, — раздалось несколько голосов, — Вы будете нашим Председателем.

— Приступаю, друзья. Нам прежде всего нужно определить свое душевное содержание, понять, есть ли у нас глубокая духовная связь? Вспомню поэтому тот путь развития, который проходил я, и, кажется, все вы, независимо один от другого. Этот путь привел каждого из нас к тому, что ему становилась отвратительною жизнь, созданная Антиохом, так же, как он сам, и все его планы, по мере того, как все это нами уяснялось… Постыдным начинало казаться и наше личное положение. Мы пошли в Орден, думая быть рыцарями, а оказались просто вооруженными рабами каких-то колдунов, называющих себя «духовенством». Оказалось, что и Ордена нет, а есть только церковь Сатаны — и в ней мы — жалкие холопы. Нас кормят, поят, разрешают все пороки, позволяют всякие насилия над посторонними, и за эту цену мы обязаны быть безгласными полицейскими, шпионами и палачами. Мы увидели, что рыцари так и подобраны, чтобы быть довольными этой ролью, и что не было на свете шайки разбойников, более лишенных чести и совести… «И я — член этого сообщества… Позор!» — так каждый думал про себя. Верно ли говорю я, друзья?

— Верно, верно! — раздалось со всех сторон; это были мысли, чувства каждого.

— Друзья, выражу ли я ваши чувства, коснувшись еще верований наших. Мы все росли на рыцарских преданиях наших семейств, в детстве мы веровали в Бога. Но общее настроение интеллигенции, дух времени охватывали нас, и мы переходили в ряды бунтовщиков. Однако это отречение от Бога шло не из сердца, а из поверхностных рассуждений. В сердце мы сохраняли те идеалы правды и чести, которые были рождены покинутой нами верой, отрекаясь от Бога, мы оставались детьми его… И мы это поняли, когда, вступив в Орден, увидели, что такое Человекобожие и Люциферианство, до какого падения доходят люди при мечтах о своей автономности. Мы сознали тогда, что все хранимое нами в сердце, как святое, высокое и благородное, порождается Богом и утрачивается без него. Мы сознали, что душа наша принадлежит ему, а не Человекобогу или Люциферу. Так началось у нас возвращение к верованиям юности… Правильно ли говорю я?

— Да, да подтверждали кругом. Мы все шли именно таким путем.

— Мы шли одним и тем же путем, независимо друг от друга, не зная о мнениях друг друга, и каждый долго считал себя одиноким. Но постепенно мы стали сближаться, объясняться между собою и, наконец, предприняли решение разыскать всех единомышленников. У нас явилась надежда, что и под маской бандитов могут скрываться порядочные люди. Мы искали их внимательно и, кажется, никого не упустили? И никого больше не нашли!

— Верно, верно, — отозвался хор голосов, — все обыскали — не сыщешь больше не души…

— Тут мы приходим к печальному выводу. Значит, считая Яни Клефта, нас оказывается всего 12 человек. Это все, что способен дать наш корпус. А мы мечтали о борьбе с Антиохом! Вспоминая, как увлекшись боевым задором удальства, мы легкомысленно поддержали его против Осборна, мы утешали себя мыслью, что быстро загладим этот грех. А сил у нас на это не оказывается. Что же нам делать? Остается ли у кого-нибудь из вас мысль о немедленной борьбе?

— У всех, у всех…

— Даже при таких силах?

— Все равно! Хоть бы и меньше… Яни Клефт пошел в одиночку. Нельзя сидеть сложа руки. Совесть требует.

Но де Клермон все-таки поименно переспросил всех. Ответы были одинаковы: Антиох — развратитель людей, он подрывает все светлое и благородное, он старается уничтожить самый источник нравственности — Бога. Но некоторые прибавляли, что Антиох рано или поздно все равно уничтожит каждого, кто не отказывается от своего человеческого достоинства, так что нет другого выбора — или расправиться с ним, или погибнуть самим. Общий голос постановил: «Война с Антиохом насмерть, без колебаний, бесповоротно».