Чтение онлайн

Но вот на крутых спусках Вади Руми показался путник с двумя навьюченными ослами. Иван узнал своего приятеля Франца, тоже христианина, занимающегося ремеслом каменщика. Он поведал пустынникам множество необычайных происшествий и сказал, что епископ Августин прислал его осмотреть пещеры ввиду наступающих гонений и передать Ивану продовольствие, которым нагружены ослы.

Хуторяне с напряженным вниманием слушали рассказ Франца о поразительных событиях, происшедших за это время. Он расхаживал по всему Иерусалиму, многое сам видел, другое знал от людей. Передал он о речи Антиоха, об умерщвлении Эноха и Ильи, о том, как Антихрист воссел в храме, выдавая себя за Бога, и о том, как совершалось поклонение Люциферу. Три дня нечестивые безбожники предавались неистовой радости, а пораженные христиане были погружены в уныние и тоску, которых не могли рассеять ни епископ Августин, ни православный патриарх Василий, ни Римский Папа, прибывший на днях в Иерусалим. «Враг побеждает и самих посланников Божиих, колеблет все царствие Божие», — слышалось между христианами. Их охватывало сомнение в могуществе Бога. Но на четвертый день произошло неожиданное чудо.

Франц проходил мимо эстрады, где лежали трупы пророков. Как всегда, здесь толпился народ и слышались насмешки над посрамленными «колдунами». И вдруг Энох и Илья пошевелились и поднялись на ноги… Пораженная толпа готова была разбежаться, как послышался сверху голос и оба пророка вознеслись к небу. Они остановились на облаках, и все глаза были устремлены на них. Вдруг раздался оглушительный подземный гром, и страшное землетрясение потрясло весь город. Едва ли не десятая часть зданий рассыпалась в развалинах, под которыми погибло множество человеческих жертв. Не только христиане восклицали: «Слава Господу Всемогущему!», но и остальные с трепетом повторяли: «Велик Бог христианский!»

— Слава Господу Всемогущему, велик Бог христианский, — благоговейно произнесли, крестясь, Иван, Мария и Яни.

— Язычники, — продолжал Франц, — были в таком ужасе, что только разбегались, не думая о помощи пострадавшим, и одни наши христиане бросились в развалины, вытаскивая раненых и придушенных, рискуя, что и их самих засыпят разваливающиеся своды зданий. Я также работал изо всех сил, и много народа спасли мы от мучительной смерти. Но эти ожесточенные люди не чувствуют даже благодарности. На другой же день явилось объявление Антиоха, полное угроз против нас. Он обвинял нас в колдовстве и в том, что мы будто бы взорвали город, и заслуживаем жесточайших наказаний. Явился декрет о безусловном воспрещении поклоняться Христу под страхом смертной казни. Начали всюду хватать христиан. Схватили и Патриарха, и Папу. Всех арестованных заключают в тюрьмы Тампля, уже, говорят, битком набитые. Епископ Августин, слава Богу, уцелевший, всюду готовит новые убежища. Меня вот послал к вам. Только трудно будет найти так много помещений, если Господь не прекратит гонения.

— Всяких щелей в обрывах у нас довольно, — сказал Иван, — да они по большей части очень заметны, а закрывать их камнями — это такой труд, на который нужно много народа.

— Ну, пойдем делать, что можем.

Все четверо принялись за работу. Прежде всего замаскировали пещеру Валентина, который, узнав о всех событиях, сам порывался помогать, но Мария насильно уложила его. «Ты в три-четыре дня встанешь на ноги, если не будешь бередить ран, — сказала она, — потерпи немного». Впрочем, к вечеру пришел от епископа еще десяток человек, и работа пошла быстрее. Прибывшие рассказали, что теперь в Иерусалиме пользуются для убежищ и развалинами от землетрясения; епископ Августин устраивает среди них церковь в погребе. Но большая часть народа потянулась в Сирию, к старцу Иоанну. Марии передали добрые вести о сыне, о котором она страшно беспокоилась: он жив, здоров и постоянно находится при епископе. Бедная женщина все мечтала, как бы хорошо было, если бы Юсуф прибыл в Вади Руми: уж она бы его запрятала! Яни Клефт, подмечавший ее горе, подыскал ей на случай приезда сына такую пещеру, лучше которой нельзя было и представить…

Но усердно помогая работающим, Яни Клефт все раздумывал: здесь ли ему место, этим ли ему заниматься. Ночью он открыл свою душу Валентину:

— Неужто же участь христиан — только прятаться в тайниках? Неужто мы не можем противопоставить насильнику силу самозащиты? Я здоров, силен, я воин… Что же я тут буду сидеть в бездействии?

Валентин указывал ему, что явно в последнее время такая борьба бесплодна, так как она решится только пришествием Христа, но Яни не сдавался. Конечно, Христос уничтожит врагов, но разве этим возбраняется ему, Яни, бороться в меру его человеческих сил? Нет, он не будет сидеть сложа руки и будет искать способов хоть в чем-нибудь подрывать злодейства Антиоха.

— Да что, друг, — сказал Валентин, — иди, куда тебя зовет совесть. Конечно, кое-что можно сделать. Ну, вот мы Лидию спасли. Когда поправлюсь, то я и сам думаю: нельзя ли вырвать из тюрьмы Патриарха и Папу.

— Тогда рассчитывай на мою помощь. Но следовало бы также подумать о судьбе Осборна.

На утро Яни простился с Вади Руми и двинулся в Иерусалим вместе с Францем, которому пора было возвращаться к семье.

Яни рассчитывал найти в лагере противников некоторую обескураженность, под влиянием чудесного воскресения пророков и разрушения города землетрясением. Но Антиох боролся с изумительной энергией, стараясь поднять дух своих приверженцев. С утра до ночи по городу шли смертные казни участников восстания. Воскресение пророков было объявлено простым чародейством. «Пусть они идут на небеса, — говорилось в правительственном воззвании. — Мы сумеем и там достать их». В доказательство этого Аполлоний проделывал удивительные чудеса. При громадном стечении народа, на площади, он также поднялся на воздух без всяких видимых механических приспособлений. Это, конечно, производило сильнейшее впечатление и значительно рассеивало ужас, возбужденный воскресением Ильи и Эноха. Между христианами иные говорили, правда, что Аполлония вознесла наверх куча бесовских духов, но другие замечали, что если бесовские духи могут делать то же самое, что и ангелы, то, в конце концов, неизвестно, кто сильнее… Что касается землетрясения, то следственная комиссия, по приказанию Антиоха, утверждала, будто бы это были взрывы, произведенные христианскими заговорщиками. Декреты, провозглашенные Антиохом в день его обожествления, были опубликованы и расклеены по городу. Отныне христианин становился государственным преступником по тому самому, что он христианин. Приходилось или отрекаться от Христа, или готовиться к гибели, и перед такой дилеммой сердца многих в трепете колебались.

Семья Франца — жена, двое сыновей и дочь — были чехи-католики. Яни и Франц застали в этой бедной, подвальной квартире целое маленькое собрание. Одни приходили, другие уходили, все перепуганные, забегали справиться о новостях, о родине и друзьях. Тут же сидел пастор Викентий, теперь, впрочем, епископ: Папа Петр посвятил его перед самым арестом своим. С Яни они были уже знакомы.

— Сохранились ли у Вас друзья в Тампле? — спросил он.

Яни отвечал, что вряд ли, кроме, может быть, Гуго Клермона, честного французского офицера, случайно записавшегося в тамплиеры. Они были друзьями, и Яни, озабоченный судьбой Эдуарда Осборна и двух первосвятителей, рассчитывал отыскать его и узнать его настроение. Викентий заметил, что он спрашивает, думая именно о Папе. Дела самих иезуитов плохи. Многие арестованы, а иные, хотя притворно отрекаются от христианства, все-таки принуждены сидеть в бездействии.

Между тем необходимо что-нибудь сделать для спасения Папы, который вместе с Патриархом Василием сидит в тайниках Тампля. Сам Викентий, по-видимому, вне подозрений и думал зайти к Гроссмейстеру под предлогом передачи ему пожертвований, будто бы собранных им.

— К сожалению, приходится поддерживать дух народа и каждую минуту рисковать обнаружить себя.

— А каково настроение христиан?

— Плохое. Посмотрите, как много отступников из страха смерти. Но ренегатство по страху еще не так важно: тут нет внутренней измены. Гораздо хуже то, что у многих является действительное сомнение в Христе, мысль, что Антиох не самозванец и что Люцифер — действительно владыка мира. Для множества людей — истина веры измеривается чудом, а чудеса Аполлония — поразительны. Для многих людей — правда там, где сила. А Господь не посылает нам видимой материальной помощи. И вот является искреннее ренегатство. Это самое ужасное. Мне кажется, что несколько неудач Антиоха могли бы лучше, чем всякие проповеди, образумить народ.

Этот ход мысли был совершенно в духе Яни.

— Вот и я тоже думаю, — сказал он, — что необходимо бороться. Иначе как же иметь удачи?

— Если бы, например, хоть освободить Святого Отца, — заметил иезуит.

Яни рассказал, что и Валентин тоже имеет мысль об освобождении первосвятителей, и они порешили с Викентием начать подготовку. Но Яни открыл ему и другой свой проект: собирать новую армию против Антиоха, по провинции. О третьей своей мечте он уже умолчал. У него назревала мысль — убить Антиоха. Но это казалось так неисполнимо практически, что он решил до поры до времени помалкивать.

Яни спросил Викентия, не возьмется ли он передать де Клермону записку? Но тот справедливо ответил, что это значило бы разоблачить свои сношения с Клефтом, а этого делать немыслимо, не зная, как Гуго сам относится теперь к нему.

Итак, Яни приходилось самому изыскивать способы войти в сношения с бывшим приятелем. Но предварительно нужно было найти себе помещение. У Франца было слишком людно. У Викентия тоже не было подходящего места. Клефт решил поискать квартиру у какого-нибудь еврея, как наиболее безопасную, и отправился к Августину, чтобы через него вызвать Марка.

Епископа не оказалось дома. Он ходил по христианам, ободряя и утешая их. Но Юсуф обещал привести к вечеру Марка. «Нынче, — прибавил он, — можете приютиться у нас». Но до вечера было еще далеко. Яни заготовил записку к Клермону и пошел попытаться передать ее. У него на это был свой план. По дороге он прислушивался к народным толкам и с грустью убеждался в общем преклонении перед Антиохом. Мысль убить этого идола толпы еще сильнее загоралась у него. Так он приближался к Тамплю.

Окошко комнаты де Клермона выходило в переулок, извивающийся в этом месте около самого Тампля, Яни с удовольствием увидал, что оно открыто, и даже заметил фигуру Гуго, сидевшего у стола. Он привязал свою записку к камню и швырнул в окно. Гуго вскочил и бросился к окошку. Яни стоял на виду, и приятель, видимо, узнал его. Торопливо прочитал он записку, сделал недовольную гримасу, но подошел снова к окошку и утвердительно кивнул головой.