Чтение онлайн

В записке было сказано: «Нужна твоя помощь. Жду тебя в парке около общей могилы. Албанелли». Именем Албанелли его часто в шутку называл Гуго.

И вот Яни снова стоял на месте роковой битвы, у подножия того дуба, который дал ему гостеприимное убежище. Природа уже успела сильно загладить следы человеческого опустошения. Исчезла и груда трупов. И только бесконечно длинная полоса свеженасыпанной земли обозначала место рва, где нашли последний приют бранные товарищи Яни… Его снова охватила тоска. Он вернулся к своему дубу. Но вот заслышались отдаленные шаги, и на поляну, оглядываясь во все стороны, вышел Гуго де Клермон. Яни выдвинулся ему на встречу.

Бывший приятель подошел к нему с недовольным видом:

— Что тебе нужно? Зачем, сумасшедший, ты шляешься здесь? Ведь тебя схватят.

— Гуго, говори по чести: ты выдашь меня?

— Я — рыцарь, а не шпион… По крайней мере, думал быть рыцарем, когда поступал в этот гнусный притон… Но тебя схватят и без меня, да и меня с тобою… Что тебе нужно?

— Твоя помощь!

— Тебе нужны деньги, чтобы скрыться? Я, конечно, дам. Нарочно захватил с собой. А затем — не подвергай меня больше опасности. Не ходи ко мне.

Яни горячо заговорил. Гуго только что сам сказал, что служит в гнусном притоне. Прилично ли это, честно ли — все понимать и продолжать служить явно гнусным людям? Он, Яни, никуда не собирается бежать и ему не нужны деньги. Он посвящает себя борьбе против тех, кому прежде служил.

— У вас тут, — сказал он, — мучат сотни и тысячи невинных людей, мне нужны сведения о них, и за этим я пришел к тебе…

— Ты пришел вербовать меня в изменники?

— Я пришел призвать тебя к честной жизни…

— Уходи. Я не шпион, но я и не изменник!

— Гуго, подумай, что предписывает де Клермону долг порядочного человека? Через пять дней я приду сюда, и ты мне ответишь. До свидания.

Он повернул к чаще леса.

— Постой. Ты стал христианином?

— Да.

— А я нет… кажется… нет.

— Все равно. Я обращаюсь к честному человеку и приду сюда.

Он скрылся, оставив приятеля в раздумье и смущенье. У Августина он застал уже Марка, который обещал завтра же приютить беглеца у одного честного еврея, конечно, за приличное вознаграждение. Он не выдаст скрывающегося, но все же лучше будет принять другое имя. Яни осыпал его вопросами о Тампле, но по этой части Марк не мог сказать многого. Ему было невыносимо участвовать в психических воздействиях на христиан, и он, под предлогом расстроенного здоровья, взял у Аполлония отпуск, так что ему почти не приходится бывать в Тампле. Знает только, что тюрьмы и верхние, и подземные битком набиты более важными пленными Тамплиерского озера и христианами, арестованными по домам. Начальник восстания и оба первосвятителя содержатся особенно строго, но в каких казармах — он не знает.

По уходе Марка, Яни рассказал епископу о своем свидании с Клермоном, на которого стал теперь возлагать некоторые надежды.

При постройке Тампля были обнаружены обширные древние подземелья, часть которых была, по-видимому, даже старше Тамплиерского озера, другие же были, по преданию, устроены рыцарями. Там находилась огромная сводчатая зала, ряд коридоров со множеством камер разных размеров. В некоторых сохранились орудия пытки, в других найдены большие сокровища. Несколько коридоров выходили за пределы замка на поверхность земли и были частью засыпаны, а один залит водой. Он, оказалось по осушении его, проходит под озером. Все эти подземелья были ремонтированы и дополнены новыми. В общем они теперь служили для помещения суда, для тюрем, а некоторые коридоры расчищены и сохранены для вылазок, на случай осады. Подземные тюрьмы служили для одиночных узников.

Кроме того, в Тампле были обширные подземные тюрьмы, большей частью в качестве общего отделения. Эти просторные залы, обыкновенно пустые, теперь были переполнены заключенными, точно так же, как все городские тюрьмы и огромный военный манеж: здесь сидели рядовые участники восстания и христиане, арестованные по мелким политическим обвинениям. Число их, впрочем, быстро сократилось. Антиох хотел терроризировать своих врагов, и расправа производилась кратко. Суд устанавливал только наличность участия в восстании, и затем следовала смертная казнь. В виде снисхождения давалось помилование всем, согласным отречься от христианства и поклониться статуям Человекобога и Люцифера. Недостатка в ренегатах не было. Перепуганные и деморализованные пленники все-таки редко отказывались от веры перед судом, но когда на месте казни перед ними начинали валиться десятки и сотни трупов, они подымали крики об отречении и их препровождали к статуям Антиоха и Люцифера. И казни и отречения производились публично; тысячи народа теснились на площадях смерти и ренегатства, осыпая и героев и слабодушных ругательствами и насмешками.

В противоположность этому в подземных тюрьмах царило безмолвие. Они тоже были полны узниками. Это показывало даже обилие часовых тамплиеров, мерно шагавших, каждый на своем участке, по ярко освещенным коридорам, в которые выходили двери одиночных камер. Время от времени часовой подходил к узкому оконцу в дверях камеры, приподнимая маленькую ставенку, и бросал взгляд внутрь печальной кельи, где при бледном свете лампочки лежал, сидел или нередко шагал ее обитатель. Все было тихо. Лишь изредка слышался тяжелый топот и звяканье конвоя, с треском раскрывались двери камеры, и узника уводили на допрос… Для многих это означало — на пытку.

Большая сводчатая зала, окруженная лабиринтом коридоров и ярко освещенная, жужжала голосами. Здесь помещался трибунал следственной комиссии, судьи и секретари, за столами, устланными красным сукном. В стенах, уставленных шкафами с кипами бумаг, виднелись двери, ведшие в коридор, и несколько меньших комнат, где также производились допросы. Время от времени из них в залу трибунала вводили обвиняемых.

— Привести Эдуарда Осборна, — раздался голос председателя.

— Он был на пытке и едва может ходить, — заметил один из судей.

— Послать врача освидетельствовать.

Секретарь вышел в сопровождении конвоя.

На середине длинного коридора, у конца своих участков, сошлись двое часовых тамплиеров. Им было воспрещено останавливаться и разговаривать. Но не видно было никого из начальства, и они остановились, посматривая друг на друга.

— Что, Гуго, видно, невесело Вам дежурить?

— Гнусно, Фридрих, за себя стыдно…

Гуго, видимо, был в нервном возбуждении.

— Подумать только: Вы, Фридрих фон Вальде, я — Гуго де Клермон, правнуки рыцарей, мы искали рыцарства, и что же мы такое? Уже не говорю, что 9/10 наших «рыцарей» — не более как бесстыдные разбойники, enfants perdus, [28] без иcкры чести… Но и сами мы… Что я делаю? Я караулю доблестного Осборна, истинного рыцаря… А его вчера пытали и принесли сюда на носилках, всего истерзанного палачами. И я караулю его! Я бился с ним на поле брани, я нанес ему сокрушительную рану и тащил его в плен… чтобы отдать в руки палачей. За то, что он честно защищал свое дело. О, это ужасно!

— Да, дорогой Гуго, некрасиво наше положение. Я — католик, я сторожу Римского Первосвятителя… виновного только святостью своей жизни… Но вон идут… По местам. Мы с вами еще побеседуем потом.

Фридрих фон Вальде был один из двух братьев иезуитов, которых Societas Jesu [29] успел провести в тамплиерское рыцарство.

Часовые разошлись, а вдали показался караул, присланный за Эдуардом, с врачом и секретарем. Когда они дошли до камеры Осборна, де Клермон, по уставу, вытянулся у дверей.

Бледный и безжизненный лежал Эдуард на жалкой койке. Его могучее тело, все израненное, казалось трупом. Врач наклонился освидетельствовать его.

— Он не способен идти, его опасно нести… Вообще скажу, что пытка была излишне жестока.

— Да, — отвечал секретарь, — но ведь он не хотел давать никаких показаний.

Осборн слегка шевельнулся.

— И доложите вашим палачам, что никогда они не вырвут у меня не слова показаний, хотя бы вырвали все жилы, — сказал он слабым голосом.