Чтение онлайн

Выходит, Петя и подобные ему, в семье которых враги народа, никаких прав на учебу не имели изначально. Но директрисе упорства было не занимать, и она выбила для него специальное разрешение, которое позволяло учиться в городской общеобразовательной школе. Когда ему было четырнадцать, вместе со школьным хором он приехал выступать на московском радио. Это была возможность навестить мать, вернувшуюся из эвакуации в Москву. И познакомиться с братом, которому было тогда тридцать восемь.

Стася Бельского выпустили на два с половиной года раньше срока — в 1946-м. По возвращении в Польшу, Камилла, заручившись почтовым индексом его местопребывания, который ей сообщила Йоша, принялась хлопотать о его освобождении.

Стась, как и сестра Кася, до ареста подругу отца не признавал. Но когда после пяти проведенных в лагере лет получил право на переписку, оказалось, что из семейного круга уцелела одна Йоша. Отец с матерью исчезли, не оставив следа. Тетка и двоюродный брат в лагерях. О сестре знал лишь, что та вынуждена была покинуть Москву. И никому не дала своего адреса, испугавшись ареста мужа. Бывшая жена Стася Вера умерла. Галинка осталась на руках русской бабушки, которая жила только мыслью спасти внучку от голода. Он решил написать Йоше. Во время эвакуации за ней сохранялась московская площадь: письмо, пришедшее на старый адрес, почта переслала в уральскую деревню. Она сразу ответила. И стала для него связующей ниточкой с внешним миром и остальными домочадцами, разбросанными по лагерям.

Как только он вышел на свободу, пришел к ней. И стал ее регулярно навещать. Разрешение на выезд в Польшу, которое пыталась для него организовать Камилла уже из Варшавы, он ждал почти год. Разыскал Галинку, чтобы взять ее с собой. Поначалу девочка и слышать ничего об этом не желала. Отца она не знала. Была привязана к бабушке. К тому же Стась после пережитых лет находился в неважной форме — и физически, и психически. На это накладывались его личные проблемы. Он приходил к Йоше за советом. В один из таких дней он встретил тут Петю, только что приехавшего из Свердловска.

Эту встречу Петя помнит хорошо. Как и последующие другие. Стась был сдержан в своих рассказах о пережитом. Медпункт лагеря нуждался в санитаре, и он согласился им стать, понятия не имея о медицине. В памяти хранились отрывочные сведения общего характера о первой неотложной помощи. А большего от него и не требовалось. Постепенно он научился неплохо справляться со своими обязанностями и дослужился до фельдшера. Пройдя семь с половиной лет ада, рассматривал это как чудо. В Польше старался забыть обо всем. Не удалось.

Он хотел хоть что-нибудь разузнать о судьбе родителей. Ему дали уклончивый и заведомо ложный ответ. Вроде того, что оба сейчас где-то в Сибири. И уже начат их поиск Придется немного подождать. Но давить на властей было небезопасно, чтобы вновь не угодить в пекло. Он, конечно, догадывался о том, что произошло на самом деле, но никто конкретно это ему так никогда и не сказал. В 1947 году вместе с Галинкой они уехали в Польшу, но это тема другой, большой и тоже невеселой истории.

Галинка Бельская

Петя закончил в Свердловске школу на серебряную медаль, благодаря чему без экзаменов был зачислен в Московский химико-технологический институт им. Менделеева. Такое впечатление, будто директор его детдома задумала обеспечить ему судьбу на всю его жизнь. Когда ему исполнилось шестнадцать и он заполнял личную анкету для получения паспорта, она посоветовала ему в графе «национальность» не писать «поляк» — это могло ему только навредить. Он стал русским. После окончания института два года стажировки в ГДР, в Институте органической химии. В 1955 году его вызвали в ЦК ВКП(б).

При его виде высокий начальник встал из-за стола и сказал: «Хочу вас обрадовать! Ваш отец, товарищ Максимилиан Горвиц-Валецкий, посмертно реабилитирован, он — жертва ошибок и отклонений. Его восстановили в партии. Вы можете им гордиться». Стася уже почти три года как не было в живых. Дождись он тогда оттепели, может, и не совершил бы самоубийства.

Йоше улучшили жилплощадь и повысили пенсию. Однако не давало покоя, что обстоятельства смерти Макса по-прежнему не известны. После 1989 года Петя, будучи сотрудником Института органической химии в Москве, обратился в Мемориал с просьбой помочь разыскать материалы по следствию и процессу его отца. В архивах НКВД все было в целости и сохранности: протоколы допросов, документы, обоснование приговора, даже тюремные фотографии. Дело ему предоставили без всяких проволочек.

Его потрясли протоколы, запечатлевшие череду допросов. Каждый раз под утро Макс Валецкий подписывался под вымученными показаниями, иногда почерк выглядел так, будто кто-то водил его рукой. А на следующий день отказывался: «Не признаю себя виновным. Подтверждаю, что подпись моя сделана под пытками». То же самое повторил и в своем последнем слове, перед вынесением приговора Военным трибуналом. Но это уже не имело никакого значения.

Все, о чем я сейчас здесь пишу, мне рассказал в мае 2000 года Петр Максимилианович Валецкий, заместитель директора Института элементоорганических соединений им. А. Н. Несмеянова, то есть Петя. Во время нашей встречи в Кракове моя дочь Кася водила по городу его младшего сына Сергея. Все мы увиделись впервые и были очень взволнованы. Я знала о существовании Пети. Он о моем — нет. Моя мать общалась с ним в 1964 году. Он этого не помнит. Думаю, годы коммунистического режима вызвали что-то вроде эмоционального шока. Никаких контактов с американскими, французскими и польскими родственниками у него не было. Близкие отношения связывали его только с двоюродным братом Янеком Канцевичем и его семьей. Через Янека мы его разыскали. И вот встреча.

Петя в мае 2000 года выбрался в Гданьск на какую-то международную конференцию и заодно решил посетить Краков. Он знал, что я пишу книгу о нашей большой семье и охотно согласился помочь мне. Я записала факты, поведанные мне. С удовольствием поговорила бы и о чувствах, но как задавать вопросы, затрагивающие сразу столько болезненных тем, да еще человеку, которого вижу впервые? Не задеть раны, которым никогда не затянуться? Не переступить черту?

— Нет, — отвечает невозмутимый Петя. — Разговор о прошлом меня нисколько не задевает. Молчание мучительнее. Все, что тогда произошло, не должно быть забыто.

Как это так? Не возмущается тем, что на его долю выпала такая судьба? Не обвиняет отца, сломавшего матери жизнь? А бездомное и голодное детство?

— Отец? Я признателен ему за то, что я есть, — отвечает. — Ну что ж, он за свои убеждения заплатил самую высокую цену. Мать его очень любила. Жалела ли, что поехала за ним в Советский Союз? Может, потом, когда в 1969-м, спустя почти тридцать лет, посетила родную Вену, начала задумываться над тем, чего лишилась. А я? Все эти перипетии меня здорово закалили. Мне никто жизненного пути не облегчал. За ручку не водил. В партии не состоял. Оппортунистом не был. Никого не обманывал. И всем, чего достиг, обязан только себе. Да я же везучий человек! Жил и продолжаю жить счастливой жизнью.

С 1959 года Петр Максимилианович работает в Институте элементоорганической химии в Москве, он сотрудник Российской академии наук, известный и уважаемый специалист в своей области. Путешествует по всему миру. Пишет научные труды. Ему действительно везет. У него трое детей: Лена и Максим от первого брака, Сергей — от второго.

Максим Валецкий назван в честь деда. Представляю, какую скорчил бы на том свете физиономию Максимилиан Горвиц-Валецкий по поводу внука — крупного бизнесмена. Максим создает в России мебель в американском стиле, курсируя между Москвой и Сан-Франциско, где постоянно проживает с женой и дочерью Таней. Из Калифорнии он писал мне: Благодаря падению коммунизма я могу с 1989 года заниматься бизнесом, что в нашей семье, где все — научные работники, врачи, писатели, выглядит несколько странно.