Чтение онлайн

В октябре 1939 года за ним из Вильно неожиданно приехала Марыля. С ее стороны это был поступок отчаянного мужества. Не похожая на еврейку, она великолепно говорила по-немецки, и ей удалось пересечь границу. Она приехала сказать, что Американское общество психоаналитиков хлопочет о разрешении для выезда в Америку лучших ученых-психоаналитиков из оккупированных стран. Одним из первых в списке значился Густав. Требовалось лишь добраться с семьей до Швеции, где их ждали американские визы и деньги на дорогу. Надо торопиться, тем более что условия жизни в Вильно были тяжелые. Средств на приличное жилье не хватало — приходилось снимать только комнату, приближалась зима, не было обогревателей, а оказавшись между немецкими и русскими оккупантами, они чувствовали себя в ловушке.

Рысю очень не хотелось уезжать. Был влюблен в какую-то варшавскую девушку. Включившись в конспиративную борьбу, рассматривал свой отъезд как дезертирство. Упрашивал мою бабку и, положив белобрысую голову ей на колени, умолял: «Я останусь здесь, с вами». Но потом уступил уговорам мачехи. И исчез из моей жизни навсегда.

30 октября 1939 года вышло постановление всем евреям носить повязку на рукаве независимо от вероисповедания, в том числе и детям старше двенадцати лет. Старый извозчик нашего издательства Винценты, первый раз увидев у нас дома эти повязки, бросил их на пол, стал плеваться, бить по ним ногами и кричать, что никогда не позволит «своим пани» выполнить приказ этих негодяев. Однако мать с бабкой приказ послушно выполняли. Не хотели дразнить судьбу. Но что при этом испытывали? О чем думали? Старались наперед не загадывать. А я беззаботно бегала по площади Старого Мяста, распевая вместе с местными ребятишками задорный и невразумительный стих:

Схваченная за ухо Винцентом и приведенная домой, я впервые поняла подлинный, жуткий смысл слов, которые касались и нас тоже. Это меня потрясло. До сего дня памятен мой дикий вопль: «Неправда! Я не еврейка! Не хочу быть еврейкой!» Бешенство вызвано было чувством страшной униженности — меня уже хорошо подковали антисемитские настроения. «А что в этом такого ужасного? — спокойно возразила бабка. — Лучше подумай о том, как тебе повезло. Будешь подбирать себе друзей исключительно среди порядочных людей». Я тогда еще не знала, что очень скоро простое и старомодное слово «порядочность», изменив свой непосредственный смысл, станет означать «геройство».

В январе 1940 года истекал срок подачи евреями деклараций об их имуществе. Предполагалась полная конфискация. Все больше поговаривали о выселении евреев в гетто. Посовещавшись с друзьями, а в их числе были Анна и Моника Жеромские, Мириам — Зенон Пшесмыцкий, Мария Домбровская, Ян Лорентович, — мать с бабкой пришли к выводу, что надо спасать книжный магазин и издательство и таким образом обеспечить жизнь владельцам, авторам и работникам. Был составлен фиктивный акт, датированный тремя годами раньше, о якобы передаче в виде компенсации за долги всего движимого и недвижимого имущества издательства Анне Жеромской — вдове писателя. Книжный магазин на Мазовецкой получал отныне и новое название: «A Zeromska. Buchhandlung und Antiquariat — Blumenstrasse 12». Мать с бабушкой там отныне не должны показываться. Я верещала: «Почему Гитлеру больше нравится пани Жеромская, а не моя бабушка?» И грозилась: «Как только война закончится, встану на Мазовецкой и буду кричать: „Это наш книжный магазин. Наш!“».

Весной 1940 года начали возносить стены, отделявшие часть города, где жили евреи, от его центра. Преследования и репрессии против евреев усилились. Рос страх за будущее. Мальчишка из Дома сирот принес бабушке букет, источающий аромат весенней сирени, с записочкой от Януша Корчака: «Когда пылают леса, надлежит помнить о розах», переиначившего известную поговорку: «Когда пылают леса, не думают о розах».

В июне 1940 года из Польши вместе с матерью уехал Роберт Оснос. В Бухарест. К отцу. Через Берлин. Редким людям уже удавалось выбраться из оккупированной Варшавы. Просто чудо, что отъезд удался. Чтобы он состоялся, понадобилось соединить две сверхчеловеческие энергии: отца и матери. Юзеф Оснос во второй половине сентября 1939 года перешел румынскую границу и добрался до Бухареста. Там благодаря необыкновенной предприимчивости и знанию дела ему сразу же удалось раздобыть работу в фирме, торгующей автомобилями. После первой же операции, которую удачно провернул, он на все заработанные деньги у лучшего портного сшил себе костюм, пальто и дюжину рубашек. Одежда и манера поведения всегда производили впечатление на служащих. Когда он появился в еще функционирующем польском посольстве, чтобы выяснить, как ему переправить из Польши жену и сына, очарованные им секретарши направили его в отдел виз румынского Министерства иностранных дел. Там он, в свою очередь, безупречным французским так обаял самого министра, что получил необходимое разрешение на румынские визы для семьи. Эта промесса — потрясающее сокровище — в Варшаву пришла в феврале 1940 года.

Роберт Оснос с матерью

Как свидетельствует ее название, это было всего лишь служебное обещание на получение виз. Их должны были проставить в паспортах в Берлине. Теперь, следовательно, надлежало достать сами паспорта, на которые евреи уже не имели права. Вся эта процедура отняла четыре месяца. Сначала Марте необходимо было стереть все следы своего происхождения. Нашелся священник, который согласился окрестить ее и сына и выдать задним числом метрики крещения. Потом несколько раз она ездила в Краков, поскольку только тут выдавали документы на выезд. Путешествие это было небезопасным. Евреям путешествовать уже запретили, а ее внешность сомнений не вызывала. На месте необходимо было завершить бесчисленные преграды. Найти знакомых в чужом городе. Сориентироваться, кому и сколько дать взятки. Быть уверенной в себе и беззаботной, когда внутри все трясется от страха. Не отступать, если в последнюю минуту подводили люди. Верить инстинкту, который подскажет, когда надо кричать и требовать исполнения обещаний, а когда с покорностью просить и подставлять голову под неприятности. Благодаря своему упорству, но и невероятному везению, она получила наконец паспорта, которые тогда уже были недоступны.

Юзеф Оснос

9 июня, в воскресенье, с девятилетним Робертом она села в поезд, отъезжавший в Берлин. При них было два чемодана и десять марок. Утром в понедельник сошли на вокзале. Весь город разукрашен фашистскими флагами. Отмечалось присоединение к фашистам итальянцев. В Берлине опять пришлось преодолеть тысячу препятствий, в особенности финансовых. У нее не было денег ни на дальнейшую оплату виз, ни на поездку. В конце концов и то и другое улажено. Сели в поезд, разместились в купе, Роберт был очень спокойным и тихим. И лишь когда пересекли югославскую границу, у него началась рвота. Здесь он почувствовал себя в безопасности. На вокзале в Бухаресте их встречал Юзеф с букетом роз.

В сентябре 1940 года в здание «Под знаком поэтов» на площади Старого Мяста ворвались гестаповцы. Сверху донизу все перерыли с угрозами и проклятиями, не говоря при этом, чего ищут. Не найдя, ушли. Через несколько дней бабушку вызвали в гестапо. На всякий случай она захватила с собой зубную щетку, полотенце, взяла дрожки и поехала на аллею Шуха. К счастью, через два часа она вернулась. Ее допрашивали по довольно абсурдному делу. На чердаке этого здания хранились изданные еще в 1905 году моим дедом и предназначенные для рабочих социалистические брошюры Маркса, Бебеля, Каутского, Лассаля. Их давно уже никто не покупал, и они считались просто хлопотной макулатурой. Переезжая на Старе Място и наводя тут порядок, их легкомысленно выбросили во двор. Один еврей торговец книгами, взгромоздил все это на воз и, встав на углу улиц Длугая и Медовая, давай громогласно выкрикивать имена запрещенных оккупантами авторов. Его, естественно, тут же схватили, и на вопрос, где взял товар, он назвал адрес бабки.

Вся эта история могла бы кончиться весьма плачевно. Но бабушка, может, благодаря своему великолепному знанию немецкого, а может, звезде счастья, вышла из сложного положения целой и невредимой. При входе в гестапо портьер оскорбил ее какой-то антисемитской выходкой. Она вспомнила семейный девиз «Kopf hoch!» и свой разговор с офицером начала с недовольства подобным поведением. В ответ услышала, что евреи лучшего и не заслуживают. Она встала и громко заявила, что гордится своим происхождением. Что отец ее был знатным венским жителем, доктором философии, гуманистом. Ей не за что стыдиться своих предков. Все они заслуживают самого большого уважения. Похоже, она попала на кого-то с человеческими реакциями. Он не застрелил ее на месте. И хоть ее обвинили в том, что она «на улицах Варшавы распространяет коммунистическую пропаганду», ее отпустили. «Из уважения к возрасту». Верно, через два месяца, в ноябре 1940-го, ей исполнилось шестьдесят шесть.

12 ноября 1940 года, в Судный День, объявили о разделении Варшавы на три отдельных района: немецкий, польский и еврейское гетто. Евреев обязывали перейти в гетто до 15 ноября. Разрешалось взять с собой только ручную кладь и постельное белье. В нашей родне это распоряжение касалось двенадцати человек. В старшем поколении это были бабушка, ее сестра Флора Бейлин с мужем Самуэлем, ее брат Людвик Горвиц с женой Геней. В среднем поколении — моя мать, Каролина и Стефания Бейлины, а также Марыся и Алисия Маргулис — дочери Генриетты. Младшее представляли Павелек Бейлин и я. Не знаю, проходили ли по этому поводу в родне дебаты и обсуждения, но решение было однозначным. Все остаются на арийской стороне.

Людвик и Геня оказались самыми отважными. Они не сменили ни адреса, ни фамилии. Марыся и Алисия покинули квартиру, но остались в Варшаве по фальшивым бумагам. Бейлины, под чужими фамилиями, уже год находились в Миланувке. Вот и мы теперь переезжали под Варшаву, и довольно близко — нас можно было навещать. Но Павелек был уже не тем лучезарным пареньком, что до войны. Его не развлекали мои шутки и приставания. Он видел и понимал намного больше, чем я.

Я никогда никаких бесед с родными о военном времени не вела: ни о том периоде, когда мы были еще все вместе, ни о последующих годах, проведенных в разлуке и порознь. Я знать не желала об их переживаниях и не собиралась делиться своими. Избегала семейных встреч, на которых чудом уцелевшие родственники пытались рассказать о том, что с ними произошло. Когда нас навещал кто-нибудь из наших благодетелей тех лет, я либо уходила из дома, либо запиралась в своей комнате. Видимо, чувства, связанные для меня с совсем недавно пережитым, были слишком обнажены. Хотя в сравнении с тем, что меня на самом деле могло постичь, ничего особенного не произошло. И однако же бывали дни, а то и недели, даже месяцы, когда надо мной нависала настоящая угроза. Так чему удивляться, что я избегала воспоминаний? В результате этого, увы, сегодня оккупационное прошлое видится мне как бы сквозь густую дымку, о многих событиях я совершенно забыла или запомнила только факты, но не могу воссоздать самой атмосферы.