Чтение онлайн

Мне успех Максима представляется счастливым концом жестокого романа. Злые чары разрушены. Как в сказке… Но и — ироничной улыбкой истории.

И все же? Манеры английского джентльмена, которые безукоризненно освоил Петя, — дистанция, бесстрастность, владение собой — маска или его подлинная натура? Что пережил он в жизни? Какими были для него минувшие годы на самом деле? Ведь должен же он был испытать бунт, страх, гнев, отчаяние! Как все. Но джентльмены о пережитом не распространяются.

— Одного только понять не могу, — задумался, когда я уже выключила магнитофон. — Зачем отцу понадобилось, вместо того чтобы спокойно изучать себе математику, лезть в безнадежное дело, погубившее миллионы? Неужели он был так ограничен? Или слеп? Может, видел только то, что хотел видеть? А сколько несчастий навлек он на головы членов собственной семьи?

Но… быстро взял себя в руки. Мы с ним оба отлично понимаем: нет ответа на эти вопросы. И не нам столько лет спустя оценивать выбор. Не нам судить.

Недавно в Гданьске проходила выставка, посвященная жертвам коммунизма. На ней были представлены снимки из архивов КГБ. Среди них — и фотография Макса, а под ней подпись, которая мне представляется последней точкой в повести о брате моей бабушки: Максимилиан Горвиц-Валецкий (1877–1937) взывает к памяти.

Максимилиан Горвиц-Валецкий (1877–1937)

Взывает к памяти!

(последняя фотография из архива КГБ).

Июль 1939 года был солнечным и беззаботным. Рысь Быховский и Кшысь Бачиньский проводили лето в Татрах, на Буковине. Цветущие луга и горные пейзажи пленяли своим видом, с девушками они ходили на экскурсии, веселые и загорелые, строили планы на будущее. Неожиданно пришло известие о смерти отца Кшыся, и парнишка уехал в Варшаву. А спустя несколько дней Рыся призвали в ряды молодежных рабочих отрядов — хуфцев, в лагерь под Закопанами — копать оборонительные рвы. Война приближалась.

Август 1939 года Марыля и Густав Быховские проводили на море в Юрате. Марыля нервничала по поводу любых намеков на войну. Всегда оптимистически настроенный Густав пытался ее успокоить: «Даже министр иностранных дел Бэк проводит свой августовский отпуск с семьей на море. А ведь он информирован лучше всех. Неужели он поехал бы отдыхать, да еще не один, если б немцы собрались на нас напасть?» Однако 25 августа все госслужащие были в срочном порядке из отпусков отозваны, соответственно вернулась в Варшаву и семья Быховских, а 30 августа была объявлена всеобщая мобилизация. На следующий день Марыля, у которой был на редкость развит инстинкт самосохранения, поставила мужу ультиматум: «Уезжаем!» Густав попытался, было, возразить: «Я — врач. Если и вправду вспыхнет война, я буду нужен тут». Война началась 1 сентября в пять утра.

Я проводила лето того года в подваршавской местности Пясечно, в обществе моего старшего — на три года — двоюродного брата Роберта и под присмотром воспитательницы — панны Анны. 2 сентября, как обычно по субботам, в Пясечное приехали мои мама и бабушка, и вместе с ними мать Роберта — Марта. Шел второй день войны. Уже два дня немцы бомбили столицу. По радио диктор каждые два часа повторял: «Внимание, в Варшаве воздушная тревога!» Никто понятия не имел, как будут развиваться события. Немецкие самолеты обстреливали поезда с пассажирами и людьми, двигавшимися по шоссе, и, однако, женщины, одетые, точно на экскурсию, в летние соломенные шляпы и цветастые платья, никак не походили на встревоженных.

Они уселись в плетеные кресла на веранде, прося принести им попить чего-нибудь холодненького, словно устали от дороги, а не от нависшей угрозы. Впрочем, возможно, таким образом они скрывали свой страх от нас, детей, боясь напугать нас.

Роберт Оснос и Иоася Ольчак, лето 1939 г.

Разговор взрослых ничем не отличался от тех, что велись в эти дни во всех домах. «Сколько это может продлиться? Чем все закончится? Какие средства предосторожности? Оставаться или бежать? А где взять противогазы? Если бежать, то куда?» Мы в этих разговорах не участвовали. Нас отправляли резать газеты на длинные полосы. Мы смазывали их клеем «декстрина» и оклеивали ими крест на крест стекла, чтоб они не вылетали при бомбежке. Никому не приходило в голову, что через несколько дней они будут вылетать из зданий вместе с фрамугами и стенами. Нам очень нравилось не известное доселе развлечение. Потом мы пошли мыть руки, в ванной комнате сама ванна уже несколько дней стояла, наполненная до краев водой. «Для запаса. На всякий случай». Мне запретили к ней даже близко подходить. Но искушение было слишком велико. Мы пустили по ней все мои песочные игрушки и развернули морское сражение. «Ладно, она еще маленькая, и ей позволительна дурь. А ты? Не понимаешь разве, что значит война?» — истерично орала панна Анна на Роберта. Он смотрел на нее с изумлением. Не понимая. И откуда ему было знать? Тогда до нас впервые дошло, что творится нечто невообразимое. Раньше на нас никто так не кричал.

3 сентября, в воскресенье, начали бомбить подваршавские окраины, в связи с чем в понедельник — четвертый день войны — нас увезли в Варшаву. Возвращения пригородным поездом, переполненным потрясенными людьми, я не помню. Как и дороги через город, который за эти дни совершенно изменился, на улицах толпились растерянные люди, рядом пылали дома. Не помню и пугающего рычания авиасирен посреди ночи. Ни того, как сбегали в темноте в подвалы, полные чужих, бьющихся в истерике людей. Ни взрывов бомб. Ни ужаса: попадут в нас или нет?

В этот четвертый день войны Роберт отправился к себе, я к себе, и расстались мы с ним на много лет. Правда, перед его отъездом из Польши нам еще удалось несколько раз свидеться, но я не могу вспомнить ни самих встреч, ни прощального расставания.

В июне 1999 года в загородном доме Осносов под Нью-Йорком я задала Роберту вопрос о том, что запомнилось ему из тех военных лет. Оказывается, как и я, он не помнит почти ничего. Всего несколько эпизодов. Никаких чувств. А ведь не могло же его не потрясти, что в первую неделю бомбежки им приходилось бежать из собственной квартиры недалеко от аэродрома, в центр, на Твардую улицу, где жил призванный в армию отец Роберта — дядя Юзеф. Что-то же должен был испытывать оставленный мальчишка, брошенный отцом, предоставившим его и мать самим себе: Юзеф покинул Варшаву по призыву полковника Умястовского, который приказал всем молодым мужчинам выехать из города и двинуться на восток, за линию Вислы. Роберт помнит налеты, неожиданный крик, что в дом попала бомба и надо немедленно бежать. Все выскочили на улицу. Пылала Твардая. Сквозь дым и огонь нельзя было разглядеть, стоит ли еще на той стороне дом бабушки Оснос. Бросились наугад. И нашли в нем очередное бомбоубежище. Он помнит темноту, раненых и убитых, отсутствие воды и рядом отчаяние людей. Но не помнит своей личной реакции на происходившее. Видимо, его детский мозг, впрочем, так же, как и мой, руководствуясь здравым рассудком, воспринимал действительность как кошмарный сон, вытравив все связанные с ним эмоции.

Первого сентября Марыля и Густав Быховские с девятилетней Моникой и пятнадцатилетней Кристиной оставили Варшаву и на маленьком автомобиле «хильман» двинулись с бесконечным караваном машин, мотоциклов, возов, запряженных лошадьми, и пешими через мост Понятовского к востоку за Вислу. Продвижение немецких войск было молниеносным, сданы Быдгощ, Торунь, Гродзянка, страх усиливался, началась эвакуация на восток правительства и властей. Многие бежали. Марыле удалось наконец убедить мужа ехать. Рыся они не дождались. Он не успел вернуться из своего юношеского отряда, контакта с ним никакого не было, но Густав, в силу своего оптимизма, был убежден, что война продлится не дольше двух недель. Скоро все снова соберутся на Вильчей.

А тем времен Рысь с группой друзей пробивался из Закопан в Варшаву. В первые дни войны немцы, атаковавшие Польшу со стороны Словакии, заняли Подгале. Юношеский отряд распустили, и мальчикам посоветовали добираться до дома на свой страх и риск. Сначала они бодро шли по шоссе, всем строем, задорно и весело, с песнями, но первый же немецкий налет рассыпал их и заставил бежать. Позже, когда стемнело, они уже проскальзывали осторожнее, проселочными дорогами. А между тем родные Рыся все больше удалялись от Варшавы, двигаясь ночью с выключенными фарами под нескончаемыми налетами. Днем прятались во рвах посреди плача беженцев — потрясенных, растерянных и беспомощных.