Чтение онлайн

Я знаю, как нелегко за короткое время отмыться от двадцатилетней антисемитской пропаганды. Мне всегда казалось, если не война против Гитлера, если не общее несчастье, то хотя бы эта величайшая трагедия евреев в 1942 и 1943 годах должна была бы заставить поляков изменить свои взгляды. Ничего подобного. <…>

Сегодня, после года систематического истребления евреев и в столице, и в провинции, еврейского общества в Польше, по сути дела, больше нет. И как польский народ отреагировал на это беспримерное преступление, соделанное руками общего врага?

Мои соратники — среди летчиков и в армии, оставались к этому в лучшем случае равнодушными, а то и откровенно радовались. Всю неделю я наблюдал за парнями, презрительно улыбавшимися при одном лишь взгляде на заголовки в «Дзеннике Польском» об истреблении евреев. Они даже не захотели «Дзенник» покупать — ведь там только об этих жидах и пишут. Ты, верно, думаешь, как это для меня тяжело, но могу тебя заверить: я прекрасно понимаю, что отчасти это — поза, а отчасти — незнание истинного положения вещей, да и слишком велико расстояние — физически и психически — от места трагедии. И в который раз меня утешала мысль, что у нас в стране по-другому, и в который раз на помощь приходили пропагандистские истории, де, кто-то там кого-то спрятал с риском для собственной жизни.

Но сейчас я хорошо вижу: обреченный на смерть еврейский народ был окружен кольцом сплошного равнодушия, пренебрежения, не борется, мол, как надо; успокоения — «ведь это не мы». Понемногу я стал понимать: там не было той атмосферы, в которой сегодня во Франции, Бельгии или Голландии пребывает любой сбитый летчик союзников — тех условий, что давали бы уверенность каждому убежавшему из гетто еврею знать — ему непременно помогут. Евреи в массовом порядке бежать не могли, им некуда было бежать. За стенами гетто — чужое государство, чужой народ, и это, по-моему, самая страшная истина. <…>

Надеюсь в войне уцелеть. И уже окончательно решил в Польшу не возвращаться. Не хочу быть человеком второго сорта и не хочу лишать своего сына шансов, равных с другими. Но больше всего боюсь узнать подлинную правду о реакции польского общества на уничтожение евреев. Я не смогу жить, разговаривать, не в состоянии буду работать с людьми, для которых ликвидация евреев — рядовой случай, так же, как занимать их квартиры, доносить и шантажировать тех оставшихся в живых, которым удалось спастись.

Вот что хотел тебе сказать, мой дорогой.

Может, вернусь туда когда-нибудь, через много лет, за материалом о еврейской трагедии для книги, которую собираюсь написать.

Крепко тебя целую.

Твой сын.

Когда он писал это письмо, ему оставалось жить еще пять месяцев. Близким важен в сохранившейся переписке любой уцелевший факт жизни. Но не менее ценными представляются и содержащиеся в письмах исторические свидетельства, достоверная атмосфера прошлого, которая выглядит особенно ярко в сопоставлении с насквозь фальшивыми и пропитанными слащавым оптимизмом популярными воспоминаниями летчиков. Трагическую участь польских солдат в Англии в последние годы войны хорошо понимал Ян Новак-Езёраньский, «курьер из Варшавы», объезжавший в начале 1944 года воинские части. Позже он писал: Из всех поляков на Британских островах наши летчики психологически жили в самых сложных условиях. По мере приближения конца войны гасли надежды. По возвращении из полетов над Германией в кают-компаниях их ждала английская «скверная пресса» и глубоко затрагивающие известия вперемежку со сплетнями из Лондона. С каким чувством возвращающиеся с передовой летчики — особенно если они родом из Вильно или Львова — должны воспринимать выступление Черчилля 22 февраля? Сколько из них задавали себе один и тот же вопрос, а есть ли хоть какой-нибудь смысл быть убитым или изувеченным в наступающую ночь, которая их подстерегает? Но при этом не бунтовали и свой солдатский долг выполняли не ропща до конца.

На бумаге с печатью R.A.F. POLISH DEPOT BLACKPOOL. LANG [90] Рысь дает собственную оценку превалирующим среди поляков чувствам.

14. I. 44 Мои милые и родные!

…Трудно передать царящее тут настроение — то подавленность, то вновь безверие и бессильная злоба — меня, мол, никто и ничем не удивит. Большинство летчиков — из восточных районов, и такое создается впечатление, будто земля уплывает у них из-под ног. О. [очень] многие поостыли, намыкавшись по свету, два раза в неделю рискуют. Немало из них задается теперь вопросом: почему произошло такое? К чему возвращаться? Что будет с их семьями?

Вопросы: за что воевать? к чему возвращаться? — применительно к самому Рысю становились вдвойне драматичными. Как поляк он испытывал на себе предательство всего мира. Как еврей — предательство поляков. Опять обострялся все тот же польско-еврейский конфликт. Из польской армии в Шотландии дезертировало две сотни солдат еврейской национальности из-за антисемитских выходок их коллег, самосудом отомстивших за прорусские настроения евреев на пограничных землях. Дело получило широкую огласку, его обсуждала английская пресса, не скрывая резкого тона в отношении Польши, ссылаясь на зверские — без всякого преувеличения, польские эксцессы. Как всегда, когда на свет Божий выволакиваются примеры польского антисемитизма, поляки хватаются за исполненный жалости вопрос: «Что подумает о нас мир?»

Документы военной службы Рышарда Быховского

В апреле 1944 года Рысю стукнуло двадцать два. Он провел день рождения в подготовке к ночному учебному полету, а ночью были вылеты. Но даже в тучах не оставляли мучившие его проблемы.

…Широким эхом отозвалось тут дезертирство евреев из польской армии. Я слышал об этом факте давно, и меня это нисколько не удивило, хотя время и способ решать подобные проблемы невозможно не осудить. Меня в связи с этим вызвал мой командир — ознакомиться с приказом Главнокомандующего и мин. [министерства] национальной обороны — последний о. [очень] специфичный, грозящий м. пр. [между прочим] репрессиями после войны всем семьям дезертиров (бедные семьи, наверное, их и так уж нет в живых!). Конечно, меня это о.[очень] задело: ведь не для того же я объехал пол земного шара и стал добровольцем, чтобы потом дезертировать.

Но больше всего опасаюсь возможных репрессий со стороны сильных лондонских властей в отношении моих родителей и сестер. Все это, однако, не стоит бумаги и чернил. Одному из лучших тут моих друзей я в одной из наших долгих бесед как-то заметил, что иногда задумываюсь, не совершил ли большую глупость, приехав сюда, но прихожу к выводу — нет, этот шаг ошибкой не был. Надо было побывать здесь хотя бы для того, чтоб услышать из его уст, что он благодарен Гитлеру за разрешение еврейского вопроса. Я думаю об этом всерьез, без иронии. Надо было, чтобы в конечном счете у меня раз и навсегда раскрылись глаза. Кроме того, это время нельзя считать, конечно, потерянным еще и потому, что тесте с уроками в быту, которые не отделить от жизни, бомбардируются еще и немцы…

Не хотелось бы, чтобы из высказанных выводов, поверхностных и по природе своей общих, у вас сложилось впечатление, будто я несчастлив, расстроен, мне плохо… Ничто не было бы так далеко от истины. В действительности мне сейчас очень хорошо, я в прекрасном настроении, личное мое житье на редкость замечательное. Этого мне хватило бы с избытком на весь оставшийся век еще несколько лет тому назад…

Густав Быховский все это врем жил самыми тяжкими предчувствиями. После первой катастрофы он умолял сына не возвращаться в действующую армию, по секрету от него пытался что-то предпринять, посылал прошения Генеральному инспектору военных сил и в соответствующие министерства. В последние месяцы с ума сходил от беспокойства. Все возрастающий страх отца заметен в ответах сына.

Father, ту dear! [91] Мне жаль, но ты напрасно беспокоишься и теряешь чувство реальности… Подумай! Я не отдельный индивид, а часть страшной военной машины, очередной регистрационный номер в картотеке мировых катаклизмов… Я подчиняюсь правилам и закону, я взял на себя серьезные обязательства… У меня была долгая учебная подготовка, она очень дорого стоила… Ты это себе представляешь? И теперь, в самый разгар развернутых сражений, мне отступить? Вернуться в университет?..