Чтение онлайн

На протяжении трех разделов польская территория превращается в кипящий безудержными вспышками котел. Однако по порядку.

5 августа 1772 года — Петербургская конвенция.

3 мая 1791 года — принятие польским сеймом Конституции — «основного закона», который вскоре будет низложен, но в истории страны останется как важнейшее событие государственного значения, а потому и государственный праздник.

14 мая 1792 года — Тарговицкая конфедерация — сделка польских магнатов (С. Жевуский, Ф.-К Браницкий, Щ. Потоцкий) с царской властью, компромисс ради спасения Конституции завершился русско-польской войной и присоединением к Конфедерации короля Станислава Августа Понятовского: стараясь сохранить страну, он фактически ее сдает. Невозможно совсем избежать трактовок, двигаясь исключительно вдоль линии фактов, которые не могут быть однозначно оценены: любое индивидуальное событие обрастает множеством далеко идущих последствий. Итог этой даты — второй раздел — 23 января 1793 года.

А уже 12 марта 1794 года в открытую начинается польское освободительное движение. 24 марта — восстание в Кракове под началом Тадеуша Костюшко. Между этим выступлением и пленением Костюшко в октябре вспыхивают еще несколько выступлений: в Варшаве — 17–18 апреля; в Вильно — 22–23 того же месяца; снова в Варшаве — 28 июня, затем капитуляция Польши.

Менее чем через год после третьего раздела Польши начинается Освободительное восстание в Великой Польше против Пруссии (ноябрь 1796 года).

7 июля 1807 года — Тильзитский мир, создание внутри России княжества Варшавского.

С 22 июля — наполеоновские войны. Армия княжества Варшавского входит в состав наполеоновских войск и воюет против России.

3 мая 1815 года — Венский конгресс под предводительством Александра I утверждает новый раздел Польши — на основе княжества Варшавского возникают Королевство (царство) Польское, Краковская республика и Познанское великое княжество. Отсюда и принятое в народе название Польши — Конгресс.

Крах наполеоновских завоеваний еще сильнее закаляет умы и сердца поляков в их стремлении к свободе и объединению, в борьбе за независимость. Вскоре после изданной Александром I Конституции Королевства Польского на территории Польши появляются повстанческие группы и общества — в частности, в Вильно знаменитые общества филоматов и филаретов, одним из их участников был Адам Мицкевич. Сосланный после их разгрома в 1824 году сначала в Россию, а потом за границу, поэт невольно содействует своим сближением с декабристами влиянию декабрьского движения на польское повстанчество. Вот где искра пламени! Между 1824 годом и новой вспышкой национально-освободительной борьбы, сформировавшейся к 1830 году, но ее участники держались до декабря 1831 года, — битва с царскими войсками, выступление народных масс, штурм столицы войсками царского генерала Паскевича. Завершающим аккордом становится антироссийское Январское восстание 1863 года. Все, кто принимали в нем участие, негласно стали национальными героями: в литературе возникли характеристики и приметы, по которым угадывалось «прошлое» того или иного персонажа: например, красные руки (т. е. замерзшие), хромота или болезни, вызванные ранениями.

Бурные политические выступления перемежаются бесконечными манифестациями, казнями, расстрелами, возникновением и ростом революционных организаций, усилением повстанческих настроений. Единой Польши нет. Она раздроблена, и ни один поляк ни на минуту не забывает об этом. Вырабатывается скрытая — подпольная — система спасения языка, культуры, обычаев, своей национальной самобытности, традиций, ради чего получает конкретную и четко определенную цель будущее.

Вот в эту-то Варшаву — «хмурый российский город», дразнящий своим беспокойством, — и прибывает главный герой повествования — Густав Горвиц: философ, европеец, сын раввина, вкусы, пристрастия и интеллектуальные увлечения которого имеют мало общего с тем, чем жила Польша тех лет. Почему? Да потому, что духовная сфера Густава, выросшего в имперской Вене, входила чуть ли не в конфликт с земной опорой, тогда как в Польше ситуация была прямо противоположной: здесь духовное соединялось с земным, жизнь получала особое измерение и гармонию, и это почувствовала его «практичная» жена Юлия. Свободолюбивый дух романтизма витал не только в головах, он определял стиль поведения и тип жизни: трудно было найти более цельное бытие. И более драматичное в парадоксальности место существования. Немецкая поэзия, воспитавшая не одно поколение свободомыслящих поляков, утешает их, погибавших во время Второй мировой войны от немцев же.

Еще один парадокс: после войны и возникновения ПНР началось поголовное истребление в Польше АК — Армии Крайовой (буквально армии страны), которая была в подлинном смысле народной: в нее входили представители почти всех общественно-политических течений, направлений, слоев, в том числе и пилсудчики. Но по иронии судьбы, именно так — народной — была названа Армия Людова (АЛ — буквально армия народная), созданная коммунистами и сторонниками союза со страной Советов, вследствие чего участникам АК пришлось вести борьбу на два фронта: с Гитлером и Сталиным одновременно. Аковцы были тесно связаны с находившимся в эмиграции, в Лондоне, правительством. Они обеспечивали подполье тылами, работая на его бесперебойную деятельность, спасали от смерти и голода, снабжали документами, тайными квартирами, деньгами, переправляли за границу, причем в основном анонимно, не спрашивая фамилии, руководствуясь одной лишь просьбой человека, которому доверяли. Аковцы почти все были арестованы советскими властями, вошедшими в Польшу с Армией Людовой, сосланы или расстреляны. В книге Ольчак-Роникер об этом говорится лишь вскользь. Но в памяти цепко держатся имена истинных героев, жертвовавших собой ради спасения другого, прославившихся беспримерным бескорыстием и храбростью. Разумеется, поляки без колебаний приняли сторону аковцев. Есть вещи, которые навсегда остаются святыми.

Родословная Горвицев запечатлела немыслимую до этого в Европе трагедию идеологического захвата — гитлеровского и сталинского сразу, что нашло отражение в пределах одной семьи. История, в которой два деспотизма меряются силами: кто страшнее и в итоге — кто кого?

Книга «В саду памяти» ни с кем не сводит счеты, и это самое большое ее достоинство. Ее объективность максимально честная, какой может быть объективность индивидуальная, личная, субъективная. А потому и правдивость ее убедительна по-своему: рассказ о том, как вырастить многодетную семью, поставить всех на ноги и выпустить в мир, — полезен и поучителен. И все же, мало только преподать школу любви и уважения друг к другу, сохраняя при этом деликатность, подразумевающую дистанцию. Надо верить в свое высокое предназначение, не наступая никому на пятки, не расталкивая никого локтями и не сетуя на невыигрышные обстоятельства, и во всем видеть предназначение и избранность — вот что значит «Выше голову!» А еще воспринимать себя и свою жизнь неотрывно от места, где выпало родиться, как собственную участь. Так формируется наука терпимости: в умении оказывать помощь и принимать ее, что намного труднее. Верность человеческой любви всегда существует сама по себе — вне систем, границ и религий.

Воспоминания здесь — сама жизнь, предназначение которой понимается только с уходом. Судьба, которую нельзя свести до одного лишь случая. Но познать многомерность мира можно при условии примирения с самой собой. Хорошо, что воспоминания не кончаются — раз потомки встретились и воссоединились. И невозможно отделаться от ощущения, что гены, когда их несправедливо изничтожают, становятся сильнее и выносливее: талант и легкость нынешнего поколения Горвицев — дар, полученный в наследство вместе с широтой натуры и умением жить во всем мире. Кажется, черные силы трудились, чтобы выкорчевать, а получилось — поспособствовали расцвету самых лучших человеческих свойств: доброты, ума, красоты. Выходит, правы те, кто утверждает, что и зло работает на добро.

Выражаю глубокую признательность всем, кто помогал мне в процессе работы над переводом этой книги, за содействие, советы, подсказки. Прежде всего это:

Игорь Баранов (Москва), Иоанна Бохеньская (Краков), Дина Гусейнова (Кэмбридж), Ирина Карапетьянц (Москва), Зоя Масленикова (Москва), Данута и Станислав Сиесс-Кжишковские (Краков), Лия Нестерская (Страсбург), Наталья Соловьева (Москва), Виктория Тихомирова (Москва), Надежда Тубкина (Элиста), Юрий Цурганов (Москва).

«В саду памяти» Иоанны Ольчак-Роникер — книга из разряда большой литературы, хоть и посвящена она истории одной семьи. Об этом обстоятельно пишет в своем послесловии переводчик книги Елена Сергеевна Твердислова, и все члены моей семьи приносят ей глубочайшую благодарность за ее труд.

Но когда прочитанная вами книга еще переводилась и редактировалась, я также решил написать к ней послесловие, посвященное двум главным темам.

Прежде всего — это идентификация личности, в первую очередь моего отца — Максимилиана Горвица (Генрика Валецкого), а точнее самоидентификация, которая в конце концов определяет жизненный путь и судьбу, о чем немало сказано в самом повествовании. Пошел ли отец правильным путем, задаюсь я вопросом, если этот путь закончился так трагически не только для него, но и для многих из нас? Я не судья ему — просто мне хотелось понять и объяснить самому себе, почему отец, будучи безусловно выдающейся личностью, выбрал тот именно путь, каким он описан в книге.

Мне бы, конечно, хотелось так же подробно поведать и о судьбе моей мамы — Иозефины Сваровской (в книге она выступает под именем Йоша). Ей я обязан тем, что выжил, мать сохранила меня. А значит, и всю нашу, теперь такую большую российскую часть семьи, о чем я также предполагал написать подробнее. В книге об этом не так много сказано и по понятным причинам: мы были отрезаны от общения, полностью или частично в разные времена, и единственной связующей нитью оставался Янек Канцевич и его близкие. Огромное им за это спасибо.