В сердце и в памяти
Шрифт:
А спасли меня местные жители. Ночью перетащили в деревню, несколько дней укрывали, потом разыскали в лесу остатки нашего военного госпиталя и перевезли туда. Но был я настолько плох, что врачам ничего не оставалось делать, как оставить меня в селе Малиновка, километрах в пятидесяти от Бобруйска, у лесника Демидовича.
ПОДВИГ ТИМОФЕЯ ДЕМИДОВИЧА
В который раз перечитываю материалы торжественного заседания Центрального Комитета КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, состоявшегося 21 декабря 1982 года. И каждый раз волнуюсь. Ведь своими глазами видел все, о чем говорил в докладе «Шестьдесят лет СССР» Ю. В. Андропов:
«Реальные качественные изменения, происшедшие за 60 лет в национальных отношениях, свидетельствуют о том, что национальный вопрос в том виде, в каком он был оставлен нам эксплуататорским строем, успешно решен, решен окончательно и бесповоротно. Впервые в истории многонациональный состав страны превратился из источника ее слабости в источник силы и процветания».
И вспоминается сорок первый. Белоруссия…
«Граждане сознательные белорусы! Выдавайте коммунистов, офицеров и евреев», — взывали оккупанты к местному населению. А нас, тяжелораненых советских солдат и офицеров, у Демидовича жило шестнадцать человек. Тимофей Никифорович и его жена Лукерья Родионовна делали все, чтобы поднять нас на ноги. Помогали им в этом врач Мария, жительница Бобруйска, и соседи Демидовичей — Анна Никитична Шрубова, медработник, и молодые парни Борис Демешко, Григорий Бабич. А обшивали и обстирывали лазарет Катя и Нина, старшие дочери лесника.
Да и другие дети — Зина, Таня, Тамара, Соня, Аня и Фроня (всего у Демидовичей было восемь дочерей) — старались быть полезными для раненых. То воды подадут, то пот с лица вытрут. Даже просто рядом посидят, расскажут о чем-то — и уже легчает. Я быстро подружился с младшими Демидовичами. Им особенно понравилось, что служил я когда-то в кавалерийской части. И их стараниями за мной утвердилась кличка «казачок». Случалось, что и Тимофей Никифорович, обращаясь к жене, говорил.
— Ты бы, Лукерья, бульончику для нашего казачка сварила.
Здоровье мое заметно пошло на поправку. Уже начал, было, попрыгивать в комнате на костылях. Но вот однажды прибежала запыхавшаяся Катя. И с порога — отцу:
— Беда, батя, немцы у села!..
— Ах! — так и присела от неожиданности хозяйка и всхлипнула.
— Тихо, Лукерья, не паникуй, — спокойно заметил муж. — Давай-ка лучше самых тяжелых перетащим на сеновал. Остальных — в лес.
Был Демидович не то чтобы рослый, но коренастый и сильный. Опираясь на его плечо, я сравнительно быстро доковылял до сарая, стоявшего у самого леска, и поднялся на сеновал. Но в создавшейся ситуации была важна, пожалуй, не столько сила, сколько спокойствие Тимофея Никифоровича. Переправлять нас на сеновал было кому: Лукерья Родионовна — крепкая женщина, Катя и Нина тоже хорошая опора. А тут еще подошли наши докторши и Борис Демешко с Григорием Бабичем.
На сеновале нас оказалось семеро. Все были офицерами и все — с тяжелыми ранениями. В какое же трудное положение мы попали. Во дворы Демидовичей и их соседей входили автомашины. Наверное, расположится штаб какой-то немецкой части.
В спешке хозяева забыли сунуть нам хотя бы немного еды. Но хуже всего донимало отсутствие воды. В щель на сеновале мы не раз видели, как выходили на крыльцо то Тимофей Никифорович, то Лукерья Родионовна, то Катя, бросали украдкой на сарай беспомощные взгляды. Им, вероятно, разрешили быть только возле дома, потому что стоило кому-то отойти к дальним строениям, как раздавался сердитый окрик.
И все же Демидовичи нашли выход.
…У угла летней времянки кучка ребятишек лет семи-десяти. Среди них — Тамара, Соня, Аня. Играют в горелки. Почти без смеха, под взглядами чужих жестоких солдат детям не очень-то весело.
Вот лицом к бревенчатой стене становится малышка Аня. Старшие веером брызнули в разные стороны — к стожку сена, к бане, за колеса грузовика. Тамара с Соней, кажется, бегут к нашему сараю. Выглядят они какими-то неуклюжими. День теплый, а девчурки что-то понакрутили на себя одежонки.
Скрипит старая лестница. Открывается тихо и так же тихо закрывается дверка сеновала, и вот уже к нам ползут на коленках две девчушки.
— Казачок, где ты? — зовет кто-то из них.
— Сюда, сюда, — подаю я голос.
— Это на всех дядичек, — громким шепотом объявляют они и попеременно выкладывают из-за пазухи на подстилку, на которой я лежу, тонко нарезанные ломтики хлеба, картофелины, пластики сала. Потом ставят каждая по маленькой «чекушке» молока.
— Мои хорошие, — говорю я, и на глаза навертываются слезы. — Как это вы догадались обмануть так проклятых фашистов?
— А то батя придумал, — сообщают они. — Мы еще придем, казачок.
Все эти дни не покидали мысли об оставшихся на боевых позициях. Как они? Пробились? Стоило только закрыть глаза, как виделись родные лица курсантов, прокопченные дымом, перепачканные землей и кровью. Сколько раз «беседовал» с боевым своим комдивом…
Вначале я еще как-то ползал возле своих товарищей, помогал им с перевязкой. Но все меньше оставалось сил. Наступил день, когда и я уже не мог передвигаться.
Дети продолжали посещать нас. Приносили еды и воды. Но сколько они могли принести для нас, семерых… Да и нужна была помощь врача. Гнили раны.
Ежедневно мы устраивали «проверку». Где-то к началу второй недели на обычной нашей перекличке не отозвались сразу двое. Не услышали мы их голоса и на следующий день.
Нам, оставшимся в живых, просто повезло, что штаб немецкой части простоял в Малиновке только две недели. Состояние у всех было тяжелое: нужна квалифицированная медицинская помощь.
Демидович слышал, что в лесу вроде снова объявился какой-то госпиталь. И он разыскал его. Рассказал про нас начальнику госпиталя майору медицинской службы Алексееву. «Везите», — разрешил майор.
Я поцеловал на прощание малышей, подарил на память свою пилотку, а чернокосой Кате, нашей славной «няне», почти месяц обстирывавшей нас, — наручные часы в золотом корпусе. Попросил Тимофея Никифоровича понадежнее зарыть мой командирский планшет, карты и некоторые документы.
Куда бы потом ни кидала меня война, не забывал о своих белорусских спасителях и все искал возможности снова встретиться с ними, еще раз сказать свое сердечное спасибо, помочь, если они нуждались в моей помощи. Но такая возможность представилась только в сентябре 1944 года.
Наша 47-я гвардейская Нижне-Днепровская Краснознаменная ордена Богдана Хмельницкого стрелковая дивизия стояла тогда на Магнушевском плацдарме, южнее Варшавы. Дивизией командовал генерал-майор С. У. Рахимов — первый узбекский генерал. Талантливый военачальник, простой в обращении с подчиненными, Сабир Умарович пользовался большим авторитетом в войсках. Когда в марте сорок пятого он погиб, по воле узбекского народа урна с его прахом была доставлена в Ташкент и захоронена в парке имени Кафанова. В канун 20-летия Победы Указом Президиума Верховного Совета СССР генералу Рахимову было присвоено звание Героя Советского Союза. Его именем названы один из районов Ташкента, десять колхозов, пять средних школ, три Дома культуры, тридцать улиц в городах Узбекистана. А судостроители Польши в память о Герое, погибшем за освобождение польских городов и селений, один из построенных ими танкеров назвали «Генерал Рахимов».