Чтение онлайн

Пирк смутился.

— Но у нее уже есть место…

— Где?

— В методическом кабинете Центральной библиотеки! Там одного человека… один человек должен был недавно уволиться. Как теперь говорят, по кадровым мотивам…

Крчма машинально поднял валявшиеся на пульте пассатижи и положил их обратно. На пальце у него остался темный отпечаток. Никогда не следует заранее радоваться!

— Что ж, поздравляю ее! Я рад…

Мои дети перестают во мне нуждаться. И с годами все чаще будут устраивать свою жизнь без меня. Могу ли я этому удивляться? Тем более что они и не знают о моем «отцовстве»… У него замерзли руки, он погрел их над железной печуркой; в холодном помещении изо рта шел пар.

За давно не мытым окном вдоль фасада депо медленно расхаживал милиционер, притопывая на каждом шагу.

— Хотите чаю? — Пирк поставил чайник на печурку. Но на лице его был написан другой вопрос: что тебя ко мне привело? Не успел Крчма ответить, как в комнату вихрем ворвался парень в комбинезоне и промасленной шапчонке, ухарски надвинутой на брови, которую он тотчас снял от смущения — быть может, приняв Крчму за какое-нибудь новое начальство.

— Завтра вместо тебя качу в Пльзень на «Клотильде», — сказал он Пирку.

— Что за вздор? Кто тебе это сказал?

— Грейса.

— Но я ничего не знаю!

— Теперь знаешь. Но вот загвоздка — после смены за мной зайдет Божка…

— Какая Божка, наверное, Анка?

— Говорю Божка, значит, Божка. С Анкой я уже… — он жестом показал, что поставил крест. — Так скажи ей: буду только в девять вечера.

— Глупости, как я могу кому-то что-то передавать, раз сам буду в рейсе? Да и по чему я ее узнаю?

— Да по тому, что она спросит меня, — парень постучал себя по запачканному лбу. — И еще по тому, что красотка! — Покосившись на Крчму, он руками, перемазанными машинным маслом, обрисовал Пирку ее буйные прелести. — Только ты смотри не… а то я… — Он попрыгал на носках, изобразив несколько боксерских приемов.

Пирк все еще хранил недоверчивое выражение.

— Если ты действительно едешь вместо меня — посмотри, что-то там с подшипником шатуна справа, в прошлый раз сильно нагревался. Смазывай их как следует.

— Само собой, что я, маленький? — осклабился молодой машинист уже в дверях. — Привет!

Крчма задумчиво разглядывал Пирка: с ранних школьных лет его широкое, с упрямым подбородком, лицо выражало убежденность этого парня в своих способностях, какую-то оптимистическую и притом вовсе не заносчивую уверенность в себе.

А как он вздохнул тогда, на свадьбе Камилла: «Да, без консерваторского образования так и останешься любителем-недоучкой». А это страшно жалко! Он еще не в том возрасте, чтобы отказываться от обучения игре на скрипке под профессиональным художественным руководством; хороших машинистов может быть тысячи, но ярко одаренных скрипачей насчитаешь едва ли десятки.

За застекленной дверью кто-то топал, стряхивая с сапог по-мартовски грязный снег. Вошел пожилой человек в толстом свитере; из-под синей форменной фуражки выглядывали уже порядком поседевшие волосы. Немного недоверчиво он посмотрел на мужчину в шляпе и зимнем пальто, который явно был здесь не к месту; кивнул Пирку — пройдем, мол, в соседнюю комнату, — но двери туда не закрыл. Крчма заметил успокаивающий жест Павла: все в порядке, этот гость — наш человек.

— Завтра ты на триста двадцать восьмом не едешь, — сказал пришедший.

— Почему?

— Вместо тебя поедет Франта Кацел.

— Ничего не понимаю. Что я сделал?

— Ты будешь нужен на активе, тебе надо выступить. Шлезингер ставит нам палки в колеса, но заменить его пока некем.

— Но почему именно я, ведь завтра мой рейс? С «Клотильдой» теперь нужно бережно обращаться…

— А Франта Кацел не какой-нибудь дуролом. Что касается начальника — пока что он наш шеф; но нам против его адвокатских штучек нужен голос того, кто машины своими руками водит. Франта не объяснит ему все так хорошо, как ты с твоими двумя аттестатами.

— И вдобавок я — последний, кому об этом следует сказать…

— Ты о чем?

— А о том, что я узнал это только от Франты Кацела!

Пронзительный свист паровика заглушил голоса в соседнем помещении — видимо, кто-то болтался на рельсах перед маневровым паровозом.

— …так чтоб вам было ясно на будущее: я не речи толкать привык, а водить паровозы…

— Не хочешь толкать речи, так нечего и разговаривать: завтра в восемь на летучку, и точка!

Мужчина в свитере вышел, нахлобучил шапку, окинул мрачным взглядом Крчму и процедил как бы в пространство:

— Честь [44] …

— Вы, конечно, слышали, что говорил Грейса, пан профессор! — сказал Пирк, вернувшись. — Но это еще не все: представьте — меня хотят послать в институт! Для того ли я во время войны учился заочно в техникуме, чтобы потом где-то согревать задом стул? Моя жизнь — машины; разве мне дадут водить паровозы, если я стану инженером? Посоветуйте, что делать?

Крчма отпил горячего чая с ромом. Нет, все-таки я еще кому-то из них нужен! «Посоветуйте»… Но в негодующем тоне Пирка слышится и удовлетворение: требуются не только его руки, но и голова…

А его скрипка?..

— Тут, Павел, чертовски трудно советовать. Если к го болеет за свою работу и каждое утро ей радуется, можно сказать — такой человек родился счастливым. И он вправе как можно дольше пользоваться этим счастьем. Но, с другой стороны, ты член общества, которое, посылая тебя в институт, оказывает тебе честь и доверие. Ведь и перед обществом есть у тебя долг…

— И это ваш совет? Не обижайтесь, пан профессор, но вы отделались довольно дешево. А я остался с тем, с чем и был.

— Ты поосторожней с выражениями и перестань на меня ворчать, черт возьми. Сначала надо выяснить суть вопроса, чтобы хоть немного приблизиться к правильному ответу. Ибо, как известно, ясно сформулированный вопрос-уже половина ответа.

— Я записался на курсы водителей электровозов, а как нам позавчера сказал на собрании новый заместитель начальника дороги, скоро начнут электрифицировать пути, так что я буду ездить как барин, в белом воротничке и при галстуке, да еще во время работы дышать озоном!..

Будет дышать озоном от электромотора… А мог бы срывать аплодисменты довольной публики и, вместо того чтобы водить поезда, ездить в заграничные турне. Но почему у меня не хватает смелости сказать ему это?

— По своему опыту знаю: годы проходят, и человек постепенно теряет и запал, и, к сожалению, юношеские мечты, и, только отступив на какое-то время, он в состоянии критически оценить, что более важно, а что менее, и не только вообще, но и для него самого. В молодости на человека как бы сильнее действуют законы оптики, его больше обманывает зрение: что поближе, кажется ему и размерами больше, и, следовательно, самым важным.