Чтение онлайн

— Вот я и привел вам четвертого! — возгласил Крчма. — Пришлось тащить за крылышко, иным способом не получалось. Мой бывший ученик Павел Пирк — пан доктор Штурса — пан инженер Плефка.

Пирк пожал руки ученым людям и тотчас забыл, кто из них кто. Не по себе ему тут было. Три высоких окна, два огромных ковра, старинная мебель, на черном рояле в углу золотыми буквами фирма: «Стейнвей». Два ряда картин на стене, между ними посередине посмертная маска Бетховена в лавровом венке, на инкрустированном комоде гипсовый бюст — конечно, какой-то музыкант, но кто?..

— Думаю, господа, я попал сюда по недоразумению, но что поделаешь, когда Роб… когда пан профессор настаивает…

— Он хотел сказать «Роберт Давид», так меня прозвали эти шалопаи, и с тех пор прозвище так и осталось за мной, хотя нынешние мальчишки и девчонки уже не знают его смысла.

— Если кому дают прозвище, как правило это означает, что родители плохо выбрали ему имя, — сказал доктор Штурса, поглаживая свою бородку.

Да, приятель, а мы с тобой, видать, не очень-то сойдемся, больно вид у тебя пренебрежительно-снисходительный, будто хочешь сказать: коль иначе нельзя, ладно, снизойдем до плебея… Зато к инженеру Плефке Пирк с первого же взгляда почувствовал симпатию: старый господин с брюшком, на большой голове гнездо всклокоченных, с проседью, волос, его плохо сидящему пиджаку не помешала бы чистка…

— А мы в гимназии прозвали нашего немца «Крамбамбули», собака был отменная, — проворчал Плефка из своего кресла; пожелтевшими пальцами он скручивал сигаретку, причем половина табака сыпалась на ковер.

— Пан инженер строил железные дороги в Австрии еще во времена Франца Иосифа — такие, по каким теперь Павел Пирк водит поезда, — объяснил Крчма — отчасти Пир-ку, отчасти остальным.

Бедняга Роберт Давид изо всех сил старается, хочет, чтоб я поскорее освоился — однако с этим бородатым типом дело у меня туго пойдет!

За курительным столиком выпили кофе, поданное хозяйкой дома. Сам хозяин взял Крчму под руку, отвел в сторонку.

— Как здоровье супруги? — расслышал Пирк вопрос доктора.

— Ничего. Я бы сказал, сейчас у нее относительно спокойный период. Представьте, она даже хочет, чтоб я принял эту командировку во Францию. Сначала — ни за что на свете, а теперь… Одним словом, женщин не поймешь.

— Главное — пусть не злоупотребляет люминалом. Максимум три таблетки в день, а лучше ни одной.

Затем все перешли в противоположный угол, где уже стояли четыре стула с четырьмя пюпитрами для нот. У Пирка душа в пятки ушла.

— Еще фаз предупреждаю — это недоразумение! — Он вынул из футляра скрипку, мысленно проклиная Крчму и самого себя: и чего, дурак, дал себя уговорить!

— Ну, ну, не так все страшно, — подбодрил его доктор Штурса. — Это что у вас, французская, «бернарделька»? — он внимательно осмотрел Пиркову скрипочку.

— Да нет, скорее «стейскалка». По имени скрипичного мастера из Седлчан — мой батя с ним знаком.

Уселись, раскрыли ноты с квартетом «g-moll» Гайдна. Первая скрипка — Штурса — задал тон, все стали настраивать инструменты.

— Сегодня у нас будет слушатель — профессор Мерварт. Он попозже придет, — заявил Крчма.

— Этого еще не хватало… — буркнул Пирк.

— А ты не бойся. — Крчма устанавливал ножку своей виолончели в незаметное углубление в паркете, куда он всегда упирал свой инструмент. — Если кому и надо его бояться, так это мне. А глянь-ка — боюсь я? Не боюсь!

— Вы привыкли к нотам? — поинтересовался для верности Штурса, кинув озабоченный взгляд на Пиркову могучую лапу.

— Читать умею.

— О, я не в том смысле, — поспешил как бы извиниться хозяин дома. — Просто некоторые музыканты предпочитают играть по памяти.

Крчма поджал губы — видно было, что о хозяине он думает свое.

— Ну что ж, друзья, начнем, пожалуй!

Ладно, покажу же я тебе, коли ты такой! — И Пирк свирепо глянул исподлобья на «пана доктора».

А тот обвел всех сосредоточенным взглядом — так оглядывал свой оркестр Тосканини — и движением всего тела задал первый такт. Но через некоторое время он постучал смычком по пюпитру, прерывая музыку:

— Еще раз сначала, ладно?

— Чуточку более sordino [58] , — перегнувшись к Пирку, тихо проговорил своим прокуренным басом Плефка, — а то я плохо слышу, что сам играю.

— Павел привык играть соло, — объяснил Крчма.

— Можно ли ожидать, что мы сыграемся с ходу? Но все пойдет на лад: courage, jeune homme [59] .— И Штурса улыбнулся Пирку.

А ты и не подозреваешь, что этот самый jeune homme с удовольствием стукнул бы тебя!

Играли четвертую фразу, когда раздался звонок. Музыканты все же доиграли пассаж, тем временем хозяйка дома ввела Мерварта.

— Ради бога не прерывайтесь, мне так неловко — я помешал… буду сидеть тихо, как мышка!

Мерварт опустился поодаль в кресло, пани Штурсова вышла приготовить для него кофе.

Когда закончили, Штурса представил Мерварту Крчму и Пирка; с Плефкой профессор оказался знаком — видимо, был здесь не в первый раз.

— Так, это была генеральная репетиция, а теперь повторим все уже на публике! — решил первая скрипка Штурса,

— Мы тренируемся перед выступлением в Рудольфинуме на «Пражской весне». Только придется нам купить для Йозефа новые штаны. — Крчма постукал смычком по колену Плефки. — В таких замызганных его на сцену не пустят!

— Крамбамбули! — буркнул Плефка. — Все учителишки на один лад…

Заиграли сначала. Пирк уже освободился от скованности, играл с воодушевлением, во время andante cantabile [60] даже так широко размахнулся, что задел локтем Штурсу, тот слегка отодвинулся.

Отзвучали последние тоны — из угла, где сидели зрители, зааплодировали две пары рук:

— Превосходно!

— При том, что пан Пирк играет с нами впервые, — обратился к жене доктор Штурса, — не правда ли, мы катили в темпе?

— Прямо как паровоз, — вставил Пирк.

— А что скажете о его игре вы, пан профессор, как непревзойденный слушатель? — спросил Крчма у Мерварта, в то время как Пирк, поспешно и шумно укладывая свою скрипку в футляр, думал про себя: когда же оно кончится, это радостное умиление, словно над младенцем, у которого прорезался первый зубик!