Чтение онлайн

В эту ночь Мишь по-королевски выспалась в пустой квартире Крчмы — спала до десяти утра! — спокойно позавтракала, никто ей не мешал; потом насыпала в золоченую клетку Лоттыньки запас корма на целую неделю вперед. (Ах ты, зеленая крошечка, причиной каких серьезных перемен ты стала! Дамочку в больницу отправили, и не летать тебе больше на воле!) Затем Мишь тщательно убрала всю квартиру и с чувством невероятного облегчения стала собираться домой, в общежитие. Напоследок — и впервые без помех — можно еще осмотреть не только коллекцию редкостных гравюр, но и кое-какие антикварные вещи, на которые Крчма тратил все свои деньги: синий дельфтский фаянс, черный — уэджвудский, двое часов в стиле ампир и одни — редчайшее барокко…

Щелкнул замок входной двери, удивленная Мишь вышла в прихожую посмотреть — кто там.

— Пан профессор!

Какой загорелый, и весь будто помолодел…

— Мишь! Вот радость-то снова тебя видеть! Ну, как вы тут?

— В данное время тут одна я… — пролепетала она, в замешательстве подхватила было его чемодан, чтоб унести в кабинет, он отнял.

— Вы не пугайтесь, но… мы с доктором Штурсой… Пан доктор вчера решил, что будет лучше… Он отправил вашу жену на несколько дней в клинику, на обследование… то есть в нервное отделение. Но не то чтоб она на самом деле сума… больная…

Мишь просто не осмеливалась посмотреть ему в лицо: он имеет полное право разочароваться во мне, не сумела я позаботиться о его жене, как обещала…

Вместо этого Крчма крепко обнял ее и без всяких церемоний поцеловал в губы.

— Спасибо за все, Мишь, — прошептал он.

Так они стояли, и Крчма не отпускал ее, словно радовался встрече с ней одной, — стояли молча в этой замершей тишине, а секунды бежали, и Мишь не испытывала и намека на неловкость, хотя чувствовала, каких усилий стоит Крчме владеть собой… Он старше меня на двадцать пять лет, с моей стороны абсурдно питать к нему что-либо, кроме простой привязанности и уважения, и все же это не совсем так — и где, в сущности, грань между симпатией и любовью? Воображаешь, будто прекрасно знаешь себя, и вдруг открываешь какую-то совсем еще не исследованную область, которую еще только предстоит нанести на карту…

Мишь потерянно ткнулась лбом ему в плечо, в волосах своих ощутила его дыхание…

И — кануло куда-то мгновение близости. Мишь следила, как Крчма с отсутствующим видом ходит по прибранной квартире — уже совсем другой человек, вернувшийся откуда-то в мир будничных обязанностей, мир без взлетов, где тянет скучным холодком серого стереотипа обыденности. Крчма подошел к раскрытому чемоданчику Миши, взял в руки тряпочную куклу.

— Это я так просто, для забавы… — смущенно объяснила Мишь.

Он улыбнулся, положил куклу на место и сказал с таким точным пониманием, словно был ясновидцем:

— Ты ведь изобразила Шарлотту, правда? Но откуда здесь злой волшебник?

— А это я хотела сделать Мариана…

Крчма не стал больше спрашивать, сказал только: — Хотела… Другими словами, теперь уже не хочешь.

— Теперь — нет.

Мужественный, беспощадный к себе Роберт Давид! Одно его свойство особенно заслуживает восхищения: способность занять достойную позицию, даже если эта позиция — против него самого. Глубоко вздохнув, он произнес:

— Ну вот и слава богу! — Но в этих словах Мишь угадала, скорее, грустную примиренность с судьбой.

Уходя с работы, Руженка шла через читальный зал. Привычная картина: спины занимающихся за несколькими столиками, знакомая тишина глубокой сосредоточенности, Вдруг она остановилась: там, у окна… Да ведь это…

Она свернула в проход между столами и, подойдя сзади, ладонями закрыла глаза Камиллу. Тот обернулся, удивленный.

— Коли уж ты почтил своим присутствием наше заведение — мог бы заглянуть и к моему ничтожеству!

Камилл что-то смущенно пробормотал — ага, тебе неловко признаться, что у тебя не было никакого желания меня видеть! Читатели, которым Руженка помешала, начали негодующе поглядывать на них, но Руженка успокоила Камилла пренебрежительным взмахом руки: я тут хозяйка, что нам до них? Тем не менее Камилл встал.

Под предлогом, что она что-то забыла, Руженка увела его в свой кабинет. Пускай видит — я тут не кто-нибудь! Вообще-то сотрудники библиотеки очень стеснены, в сущности, это чудо, что Руженка делит кабинет с одной-единственной «подселенной» коллегой…

Камилл помог ей надеть пальто — она подметила, как внимательно он ее разглядывает. Хорошо, что он застал меня, когда я в полном порядке; Руженка знала, что сегодня хорошо причесана, и даже ощутила слабый аромат собственных духов и была рада, что купила очки с более красивой оправой, чем у тех, которые носила обычно.

— Изучаешь что-нибудь?

— Да нет. Просто хотел найти спокойное место, где можно писать. И вот — не нашел.

— Ох, извини, я не знала! Но, коли уж так вышло, не могу ли я на остаток дня заменить музу, которую от тебя отогнала? Звучит самонадеянно, да? — Она кокетливо взглянула на него. — Я так рада, что тебя встретила! — не сдержалась, взяла его под руку. — Очередная встреча в «Астории» — только через два года, а ребята из нашего класса то ли мало читают, то ли ходят к конкурентам…

— Никого ты не отогнала, в последнее время музы порхают совсем по другим маршрутам, и я не могу напасть на их след…

— Ты хочешь сказать…

— …что у меня ничего не выходит. Сижу над чистым листом и, образно говоря, грызу ручку. В голове вакуум…

— Для писания сердце иногда важнее головы.

— И там не лучше, чем в голове, Руженка.

В порядке утешения она слегка прильнула к нему.

— Может, посидим где-нибудь? Есть вещи, о которых как-то не хочется разговаривать на улице.

Они стояли около винного погребка — единственное узкое темное помещение, сквозь занавески на стеклянной двери просвечивают лампочки под розовыми абажурами.

Откуда вдруг это замешательство? Или у него другие планы, и он не хочет признаться?

— А не лучше ли пройтись? Там, в вашей читалке, на меня напала хандра… Может, выветрится на свежем воздухе.

В чем же дело? Тяготится моим обществом, или обстановка в маленьком погребке, за столиком на двоих, кажется ему слишком интимной? Боится, что узнает его ревнивая деревенская гусыня? Поймала его на ребенка, мерзавка…

— Не понимаю я твою хандру.

— Точнее, это депрессия от собственного бессилия. Смотрю на людей, которые занимаются в читалке, делают выписки, постигают что-то — одним словом, проводят время с толком. А я торчу там впустую…

— По-моему, ты нуждаешься в откровенном разговоре, Камилл. — Роль утешительницы павшего духом мужчины — всегда шанс… А впрочем, только к такому результату и мог привести Камилла поспешный, вынужденный брак. — Жизнь — скорее синусоида, чем прямая, у одних только счастливчиков она непрерывно поднимается…