В суровом Баренцевом
Шрифт:
А на следующий день, это было в канун Первого мая, на кормовой надстройке у трюма, где размещалась советская команда, появилось изображение свастики.
— Это не иначе, как дело рук боцмана Швайгера, — высказал предположение Алексей Повторак.
Американские матросы не любили боцмана, поговаривали о его симпатиях к фашистам. Эта молва дошла и до советских моряков.
Провокацию со свастикой решили оставить без внимания, протеста капитану не заявлять.
В полдень, выйдя на палубу, я остановился пораженный: поверх фашистской свастики кто-то нарисовал суриком большую пятиконечную звезду. Подошло несколько наших офицеров.
— А у нас тут, оказывается, и друзья есть, — кивнув в сторону кормовой надстройки, заметил парторг корабля Филимон Лысый.
— Получилось здорово, даже символично, — добавил Алексей Проничкин.
Утром следующего дня мы обнаружили, что эту часть кормовой надстройки тщательно подкрасили. Больше подобных «художеств» на «Джоне Ленноне» не наблюдалось.
Непривычно чувствовали мы себя в роли пассажиров. Монотонность походной обстановки разнообразили кто как мог. Одни читали запоем, другие часами просиживали за шахматной доской, третьи сражались в домино. Домино у нас было самодельное, массивное — из текстолита. Стук его костяшек гулко раздавался в просторном трюме. Но и он не мог заглушить подводных взрывов, словно кувалдой бивших по корпусу. Это корабли охранения глубинными бомбами отгоняли от конвоя вражеские подводные лодки.
Не обходилось, конечно, и без обычной морской «травли». Многие старшины и краснофлотцы служили по пятому-седьмому году и, как говорят на флоте, уже «не один вельбот каши съели». Особенно часто вспоминали о первых днях своей службы. Минер, старшина 2–й статьи Иван Лукьянцев, например, не мог без смеха рассказывать, как во время большой приборки подшутил над ним старослужащий из боцманской команды: «Вот тебе мешок, сходи в котельное за паром». И тот, не подозревая подвоха, побежал исполнять поручение.
— А у нас на корабле новичков заставляли продувать пыль в макаронах, точить напильником лапы якоря, посылали на клотик [11] чай пить, — рассказывал старшина 1–й статьи Виктор Рыбченко. — Но за эти проделки шутникам здорово влетало от старпома.
С удовольствием слушали флотскую байку наши краснофлотцы–первогодки Александр Петров, Евгений Баринов и Георгий Алхимов. В экипаж они прибыли из Москвы, только что окончив школу радиометристов. Это было их первое плавание.
11
Клотик — точеный, обычно деревянный, кружок с выступающими закругленными краями, надеваемый на флагшток или топ–мачту.
В кают–компании «Джона Леннона» после обеда собирались офицеры «Живучего». Хозяева в это время сюда не заходили — одни были на вахте, другие отдыхали после смены в каютах. Мы рассаживались, кто за длинным обеденным столом, кто за небольшим столиком для настольных игр, кто устраивался поудобнее в кожаных креслах.
Много лет прошло, а помнится все отчетливо. Вот в левом углу в кресле сидит щеголеватый брюнет. У него тонкие усики, густая копна вьющихся волос, слегка скуластое лицо и чуть раскосые глаза. Это командир минно–торпедной боевой части лейтенант Василий Лариошин. В руках он держит русско–английский словарь — времени зря не теряет. В Мурманске у лейтенанта осталась знакомая девушка Дуся. При расставании по старинному русскому обычаю она разбила «на счастье» две тарелки. Василий сам рассказал нам об этом, и мы не раз потом подтрунивали над минером.
За большим обеденным столом идет игра в домино. Старший лейтенант Лисовский — в паре с командиром боевой части наблюдения и связи лейтенантом Улановым, штурман Николай Гончаров — с командиром минно–котельной группы капитан–лейтенантом – инженером Борисом Дубововым. Вот в правом углу кают–компании сидят за шахматами замполит Ефим Фомин и врач Владимир Морозенко. Рядом болельщик — капитан–лейтенант Саша Петров, заядлый курильщик. Доктора раздражает соседство, он хмурит брови и демонстративно разгоняет рукой дым. Шахматные фигуры то и дело скатываются со столика—-усиливается бортовая качка.
В ожидании своей очереди в домино, мы с лейтенантом Лысым донимаем Володю Журавлева вопросами — как по–английски звучит та или иная фраза (оба учили раньше немецкий).
А лаг судна продолжает отсчитывать пройденные мили: до Англии еще больше половины пути. Скорость конвоя — девять узлов.
30 апреля днем был обнаружен немецкий разведчик «Хе-111». Истребители с английских авианосцев атаковали и подбили вражеский самолет. Но немецкий летчик все же успел сообщить своим о том, что обнаружил большой конвой. Это случилось на подходе к острову Медвежий, который оставался справа от нас. По данным английской воздушной разведки, немцы развернули в ночь на 29 апреля 9 подводных лодок на пути движения конвоя «RA-59» к югу и юго–западу от этого острова. Обойти их позиции было невозможно.
По легкому вздрагиванию корпуса судна и шуршанию за бортом чувствовалось, что корабли вошли в район паковых льдов. Гидроакустикам подобные шорохи мешают прослушивать шумы подводных лодок.
Около восьми часов вечера 30 апреля британский эскортный корабль обнаружил вражескую подводную лодку и загнал ее на глубину. А чуть позже, когда конвой находился в 25 милях к юго–западу от Медвежьего, один за другим прозвучали два сильных взрыва.
На судне объявили боевую тревогу. Застучали каблуки по палубе. Выскочили из трюма и наши матросы, опустела кают–компания.
По левому борту, в хвосте второй колонны, окутанный клубами дыма и пара, тонул «Либерти».
На ботдеке у шлюпок одетые в спасательные жилеты строились матросы «Джона Леннона», расписанные здесь по тревоге. Однако транспорт продолжал идти прежним курсом, не снижая хода. Спасение тонущих — задача специально выделенных для этого кораблей.
На судах открыли беспорядочную стрельбу из зенитных пушек и пулеметов, принимая мелкие льдины, гребни волн и туманные буи впереди идущих за перископы подводных лодок.
Стали раздаваться выстрелы и с военных кораблей, в том числе и с авианосца «Фенсер». Куда и в кого стреляют, было невозможно разобрать.
— Палят в божий свет, как в копеечку, — прокомментировал происходящее Алексей Проничкин. Когда трассирующий снаряд пролетел над кормовой надстройкой «Джона Леннона», Лисовский, отличавшийся завидным спокойствием, начал чертыхаться:
— Вот, идиоты, самоубийством занимаются, а фашистов прозевают!
На мостике чувствовалась нервозность. Уже дважды капитан «Джона Леннона» передавал через переводчика распоряжение советским морякам спуститься в трюм. Он, видимо, опасался, что с подводных лодок увидят русских и судно торпедируют. Наш командир вынужден был отдать приказание личному составу покинуть палубу. Наверху осталось лишь несколько офицеров. Мы думали об одном: есть ли на гибнущем судне советские моряки и каковы жертвы? Кто нам это скажет?
Наконец мы увидели сутуловатую фигуру командира экипажа капитана 3–го ранга Николая Дмитриевича Рябченко, поднимавшегося на ходовой мостик. Следом шел Володя Журавлев. Лицо Рябченко было спокойным. Когда они поднялись на мостик, капитан американского судна сделал вид, что не замечает советских моряков.
— Володя, спроси капитана, были ли русские на тор педированном транспорте? — обратился к Журавлеву Рябченко.
Журавлев повторил вопрос по–английски.
Пастер, немного помедлив, процедил сквозь зубы: