Чтение онлайн

– Что-то я устал, - проговорил он тихо.

Сказанные слова послужили сигналом. Окружающий сумрак вдруг ожил: заскрипел стульями, задвигался множеством теней. Из-за спины князя вынырнула фигура, и подхватив меня под локоть, потащила к выходу. Я не сопротивлялся, понимая, что на сей раз пронесло и убивать никто не собирается. Послушно засеменил следом, вышел в распахнутые двери и очутился на высоком крыльце. Задрал голову, с удивлением обнаружив стоящего рядом Аполлинария Андреевича.

Доктор с шумом втянул ночной воздух, не без удовольствия заметив:

– Чувствуешь, как пахнет степью? Хорошо…

Я принюхался, но кроме крепкого запаха мужского одеколона, исходившего от того же Аполлинария Андреевича, ничего не заметил. Да и какие ароматы здесь могут быть? Ежели возжелалось свежим воздухом подышать, то лучше в район Южных Ворот идти или сразу за железку. Вот там настоящая степь без всяких примесей и ароматов трущобного смрада.

Где-то вдалеке прогрохотал товарняк. Отличить порожний состав от груженого было делом плёвым для любого жителя Красильницкого. Ежели шумит, как пустая консервная банка, значит с Оренбуржья пошел за углем или рудой железной, а ежели отдает неторопливым перестуком колес, то по обратной ветке катит. Бывает, что кучу дел переделать успеешь, а цепочка вагонов все тянется и тянется мимо поселка. Долго стучит, отдаваясь эхом в степи.

Мы еще постояли на крыльце. Шум поезда стих вдали, вместе с ним ушел и страх, осталось лишь любопытство и немножечко удивления от всего увиденного.

– Чудной ваш князь, всё о других печётся.

– Во-первых, не князь, а товарищ Ортега, - поправил меня доктор, - а во-вторых, никакое это ни чудо. Люди от рождения обладают разной способностью к эмпатии: кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Есть и такие, у которых она вовсе отсутствует, поэтому в детстве мучают животных, не чувствуя чужой боли, а когда вырастают, добираются и до людей. Слыхал про таких?

Я молча кивнул, а у самого внутри неприятно заныло. Сразу вспомнился недавний случай с мухой, которой оторвал крылья, заставив бегать по столу. Просто так, от нечего делать… А уж сколько кузнечиков переловил.

– А есть такие, как товарищ Ортега, - продолжил вещать доктор. – И нет, он не добренький – это скорее свойство экзальтированных особ, да прыщавых юношей, воспитанных в духе художественного романтизму. Он другой… он успел в таких местах побывать, что другим даже не снилось. Полстраны объехал за рулем внедорожника и в седле, исходил пешком, ночуя в палатках. Посмотрел, как народу на просторах России живется.

– Всё равно странный, - возразил я, – какое ему дело до остальных? Неужели своей жизнью наслаждаться не хочется? Вот он давеча про царя говорил, что тот с балериной флиртует, пока на Урале мор. Так у нас куда не плюнь, каждый день чего-нибудь случается. Страна-то большая: там пожар, там наводнение. Никакого сердца не хватит обо всех переживать.

– Ты не понимаешь, - доктор грустно усмехнулся, - дело не в сердце, а в справедливости. Точнее в выстроенной веками государственной системе. Разве правильно, что всеми благами страны пользуется пять процентов населения? Процентов тридцать с небольшой натяжкой можно отнести к среднему классу – служивым, специалистам разного уровня, а остальных куда девать? Тех, у кого нет доступа ни к образованию, ни к квалифицированной работе? Какие возможности имеют они? Какое будущее смогут построить для себя, для своих детей? Что их ждет помимо вечной борьбы за выживание? Да ничего… И не потому, что глупы или от природы своей ленивы, а просто не имеют к тому возможностей. Да чего далеко за примером ходить - ты кем хочешь стать?

Я глубоко задумался. Сказать про капитана судна? В книжке про то интересно написано было с захватывающими приключениями, а в настоящей жизни поди иначе. Сидючи на диване морская качка не чувствуется, как и разъедающая кожу морская соль. Да и не ходят сейчас под парусами – времена нынче другие. Ежели только сомалийские пираты, про которых постоянно в газетах пишут.

Было бы здорово стать путешественником. Еще мелким я хотел уйти по шпалам на юг до самой Персии, а оттуда и до загадочной Индии рукой подать. Все мечтал мир посмотреть, как другим людям на планете живется. Но разве путешествие - это профессия? Скорее уж блажь для особ высокорожденных, нам же – людям простым о простых вещах следует думать.

– В заправщики пойду, ежели получится. Лет до семнадцати поработаю, а потом на завод устроюсь.

– Который Манташева? – со знанием дела спросил доктор.

– Не-а, на нефтеперегонный только после учебки берут. Я лучше на Никитинский подамся, там и платят нормально и угол в общаге дают.

– Никитинский-Никитинский, - забормотал Аполлинарий Андреевич.
– Подожди, это случаем не металлургический комбинат Анастаса Никитина? Ты в курсе, что через десять лет планируется перейти на полностью автоматизированные линии, из-за чего половину работников сократят.

– Так то еще когда будет, - с философским видом заметил я. – Попрут с Никитинского - пойду к фабриканту Волобуйскому, оттуда погонят - устроюсь грузчиком на железку. Свободные руки завсегда нужны.

– То так, - согласился доктор, - но неужели хочешь всю жизнь мыкаться?

– А существуют другие варианты? – ответил я вопросом на вопрос.

Вариантов и вправду было немного. Имелись еще стригуны, готовые пополнить свои ряды новыми шестерками. И малажцы, крепко прихватившие меня за уздцы. Но с этой темы я обязательно соскочу. Как только отработаю положенный долг, заявлюсь к Лукичу и скажу, так мол и так, трудился честно, а потому отпустите на вольные хлеба.

– Варианты существуют всегда, - наставительным тоном заметил доктор. – Можно всю жизнь горбатиться и умереть, не дожив и до сорока, а можно попытаться изменить мир.

– Через кровь?

– Революции по-другому не делаются. Жирный клещ монархизма настолько глубоко вгрызся в тело страны, что его можно удалить только хирургическим методом - с помощью ножа. Это я тебе как врач говорю.

– А людей вы тоже убивать станете, как врач?

Сказанные слова вызвали немалую досаду на лице Аполлинария Андреевича.

– Вы слишком молоды юноша, и не понимаете сколько крови скопилось под царским престолом, сколько дворцов выстроено на людских муках и страданиях, а потому каплей больше - каплей меньше...

– А деток малых вы тоже во благо страны резать станете? Сколько их у императорской семьи народилось: трое, четверо?

Казалось бы, Аполлинарий Андреевич должен был взбеситься от последнего замечания, но вышло все с точностью наоборот.

– Бегите уже, юноша, - улыбнулся он в аккуратную с проседью бородку. – А Лукичу своему передайте, что про устроенную слежку знаем уже полгода как, и про заказчика тоже в курсе. Против внешнего наблюдения возражений не имеем – смотрите, сколько пожелаете. Но если снова напрямки сунетесь, тут уж не взыщите. Накажем по всей цепочке от самого младшего звена к старшему. У его высочества связей хватит.

«Причем здесь его высочество»?– думалось мне, пока бежал до дому. – «Князья, они же всю жизнь сиятельствами были». И только когда пересек заваленный железяками двор мастерской, меня осенило. Да так, что замер прямо перед входной дверью.

Высочество - это же про товарища Ортегу сказано! Получается, он самый что ни на есть царский родственник – великий князь. Это же охренеть можно… Теперь понятно, откуда ему известны подробности про балерину и «поцеловать ручку». Я-то думал, он для красного словца ввернул про желание окунуть царя в Финский залив. А получается – мог! Мог лично! И не только утопить, но и задушить, заколоть, застрелить. Возможностей у кровного родственника имелась масса. Но каков наглец, а? Устраивать бесовские сборища, прекрасно осознавая, что за ним следят. И ведь ничего не боится: ни черта, ни жандармов, ни царского гнева.