Чтение онлайн

“Артхашастра” по большей части представляет собой “тщательный, методичный, скрупулезный и логичный” анализ искусства управления государством и монархией. Это индийская версия знаменитого китайского трактата Сунь Цзы о войне, но в ней затрагивается гораздо больше тем. Если смотреть с европейских позиций, в ней сочетаются “Государь” Макиавелли и распространенная в XVIII веке камералистская литература о том, как государства могут стимулировать экономическое развитие. Примерно треть “Артхашастры” посвящена войне и дипломатии, причем в ней обсуждается все: от того, что можно назвать генеральной стратегией, до планирования кампаний и тактики ведения боя. Каутилья также подробно рассматривает качества, необходимые правителю, и рассуждает об управлении королевской семьей, правительством, двором и чиновниками. Важнейшей задачей представляется развитие экономики и использование ее ресурсов для укрепления государства, но Каутилья, помимо этого, в деталях разбирает проблему, которая часто вставала перед древними правителями, а именно – вопрос о соблюдении баланса между священным, государственным и общим правом. Но прежде всего “Артхашастра” – это трактат о власти и о том, как правителю наиболее эффективно удерживать и укреплять ее, а также пользоваться ею. “Артхашастра” – сочинение исключительного охвата и огромной глубины, но в контексте этой книги она представляет ценность потому, что в ней намного полнее, чем в трудах Макиавелли и китайских политических трактатах, анализируются династический принцип и наследственная монархия, а предназначалась она в первую очередь наследному правителю, желающему преуспеть в жестоком мире реальной политики3.

“Артхашастра” основана на вере в то, что в отсутствие принуждающей власти царя общество погрязнет в анархии: “Не примененный к делу жезл создает положение как у рыб, то есть ввиду отсутствия держателя жезла более сильный поедает слабого” [11] . Международные отношения представляли собой борьбу государств за власть и влияние. Сильные царства поглощали слабые. Территориальная экспансия приносила богатство и могущество. Любое могущественное государство неизбежно и закономерно стремилось к созданию империи. Там требовались монархи, которые были “энергичны”, обладали острым умом и памятью, а также были “свободны от страстей, гнева, жадности, надменности, рассеянности, вспыльчивости и наклонности к клевете”. Чтобы добиться успеха, им нужно было при необходимости проявлять беспощадность, находчивость и лицемерие. Но царь не был главарем банды: “Счастье царя в счастии подданных”. Могущество государства зависело от процветания общества, и ничто из этого не было возможно под властью царя, который попирал правосудие и ставил собственное удовольствие выше интересов общества. Стремление монарха к завоеваниям и созданию империи считалось достойным похвалы, но империи держались не только на силе. Напротив, император был гарантом справедливости, мира и безопасности для своих новых подданных. Ему следовало не только уважать их религию и собственность, но и “стараться быть близким (к своим подданным) в отношении нравов, одежды, языка и поведения”.

Монарх был стержнем государства, и успех империи в огромной степени зависел от его способностей и чувства долга. Никакие институты не могли уберечь государство от своенравного правителя. Хотя Каутилья и полагал, что власть лучше всего передавать от отца к старшему сыну, он также понимал, что, если на престол взойдет недисциплинированный или глупый принц, царство погибнет. В таком случае государство ломается “как дерево, поедаемое червем”. В отсутствие у монарха других сыновей можно было выбрать в качестве наследника сына дочери. В крайнем случае, если правитель был бесплоден, в гарем, возможно, стоило пустить достойного мужчину, чтобы от него забеременела одна из царских жен. Каутилья подчеркивал, что у монарха множество соблазнов. Главные из них – выпивка, азартные игры, женщины и охота. Первый шаг на пути к воспитанию наследника состоит в том, чтобы привить ему самодисциплину и чувство долга. Монархи, неспособные контролировать собственные чувства и эмоции, не имеют и надежды руководить своим правительством и государством. Решения монарху следует принимать обдуманно и руководствоваться в них холодным расчетом, а не гневом, неприязнью и вожделением. Монарх должен прислушиваться и примериваться к советам, но вместе с тем принимать решения вовремя и не отступать от них. Судя людей, ему не пристало гневить подданных ни излишней мягкостью, ни преувеличенной жесткостью, оставаясь при этом беспристрастным. Народу монарх должен был казаться справедливым. Хотя воспитание характера имело огромную важность, им дело не ограничивалось. Юного принца должны были обучать боевым искусствам, а также письму и арифметике. При вступлении в отрочество к этим базовым предметам добавлялись философия, экономика и политика. Уроки в последних двух областях наследнику давали не только теоретики, но и опытные чиновники. Сам Ашока получил прекрасное всестороннее образование: “Его эдикты свидетельствуют, что он проявлял глубокий интерес к государственному управлению, философии и этике и обладал немалыми знаниями в этих областях”4.

“Артхашастра” предупреждала царя о множестве подстерегающих его опасностей, худшие из которых исходили из ближнего круга его династии и режима. Правитель должен был помнить, что часто оказывается наиболее уязвим, когда отдыхает и развлекается в собственном дворце. Особенно пристально необходимо ему было следить за происходящим в гареме. Огромную опасность представляли члены королевской семьи, особенно неверные царицы и недовольные мятежные принцы: “Царские сыновья подобны ракам: они пожирают своего родителя”. Но любящая, казалось бы, жена порой оказывалась еще опаснее, особенно когда на повестке дня возникал вопрос о престолонаследии. К выбору министров следовало подходить ответственно, уравновешивать их друг другом, но никогда им полностью не доверять. В “Артхашастре” находим множество советов о том, как создавать и контролировать тайную полицию, чтобы шпионить за родственниками правителя, министрами и придворными. Чрезвычайной значимостью обладала верность армии и ее командующих. Если войску не платить, оно взбунтуется. Военачальников следовало вознаграждать особенно хорошо, чтобы обеспечить их преданность. Хотя величайшие опасности таились во дворце и ближнем круге монарха, несправедливость и обнищание привели бы к массовому восстанию. Верность и спокойствие подданных зависели прежде всего от того, полны ли у них желудки5.

Немногочисленные сведения о жизни Ашоки до войны с Калингой в 260 году до н. э. соответствуют принципам индийской политики, изложенным в “Артхашастре”. Получив прекрасное образование, Ашока по приказу отца отправился подавлять восстание в Таксиле в провинции Пенджаб и затем там же назначен губернатором. В большинстве империй такое использование наследных принцев имело и плюсы, и минусы. Верный принц мог руководить важным отдаленным регионом в соответствии с интересами собственной династии и одновременно получать опыт управления государством. С другой стороны, получив политический опыт и обретя сторонников, принц мог стать угрозой для монарха, особенно когда на горизонте уже маячил вопрос о престолонаследии. Так случилось с Ашокой. Его отец собирался по заведенной, хотя и не непреложной, традиции передать корону своему старшему сыну Сусиме. Но когда император Биндусара постарел, Ашока вернулся в столицу и заручился достаточной поддержкой, чтобы захватить и удержать власть после смерти отца в 273 году до н. э. Неизвестно, сколько его братьев погибло в борьбе за престол, но представляется, что этот конфликт был кровавым и затяжным6.

Война с Калингой началась через девять лет после коронации Ашоки и стала первым в его правлении событием, о котором нам известно наверняка. Завоевание Калинги, крупного государства на восточном побережье Индии, принесло огромные стратегические и экономические выгоды империи Маурьев и стало военным триумфом. Почти все остальные императоры, с которыми мы познакомимся в этой книге, посчитали бы такую победоносную войну поводом к тому, чтобы провозгласить себя великим воином и завоевателем. Ашока, однако, в первом из множества своих эдиктов, высеченных на скалах и колоннах, с горечью рассказывает о кровопролитии и берет на себя вину за человеческие страдания: “Полторы сотни тысяч живых существ оттуда уведены, сто тысяч там убито, и столько же умерли… У наперсника богов [то есть Ашоки], после того как завоеваны калингяне, (появилось) раскаяние. Ведь завоевывать то, что не было прежде завоевано, (означает) убийство, и смерть, и увод народа. Воистину, это представляется болезненным и тяжким наперснику богов” [12] . Хуже того, жертвами войны в основном стали невинные законопослушные граждане, которые вели добродетельную жизнь и имели в обычае “должное отношение к друзьям, близким и родичам, к рабам и слугам, твердую преданность – им тогда [досталось] страдание, и убиение, и с любимыми расставание”. Ашока добавил, что даже если бы погибло и пострадало в сто тысяч раз меньше людей, победа все равно не стоила бы того. Хотя во время войны с Калингой Ашоке было уже глубоко за сорок и он повидал на своем веку немало кровопролитий, жестокость этой войны привела или, по крайней мере, приблизила его к принятию буддизма.

Когда Ашока взошел на трон, буддизм существовал уже более двухсот лет. Он распространялся неуклонно, однако не стремительно, и буддисты оставались лишь одной из множества сект, не связанных с основной индийской религией (индуизмом). Обращение императора было для буддистов невероятной удачей. В буддистском пантеоне Ашока стоит на втором месте после самого Будды. В истории этой религии он даже более значим, чем Константин в христианстве, и глубоко укоренен в ее агиографии. С описываемых событий прошло уже более двух тысяч лет, поэтому мы в любом случае не можем сказать наверняка, что послужило поводом к его обращению в буддизм. И все же маловероятно, чтобы хоть один монарх решил принять новую религию, не подумав заранее о политических последствиях своего шага7.

Как и христианство, буддизм был религией спасения, открытой для всех. В его основе лежали ответы на глубочайшие вопросы, волнующие человека: о скоротечности жизни, о страданиях в этом мире, о том, откуда люди появляются на свет и куда отправляются после смерти, а также о том, где наше место во вселенной. Эти ответы имели крепкий философский и эмоциональный фундамент. Буддистская вера в реинкарнацию радикально отличалась от христианства и ислама, но, как и они, сулила за этичное поведение в этом мире посмертное вознаграждение – в том виде, в котором она ее изображала. Как представитель буддистской божественности на земле, монарх мог претендовать на более основательную и всеобъемлющую легитимность, чем простой наследственный правитель. Буддизм удовлетворял нуждам такого государя, как Ашока, которому необходимо было консолидировать и легитимизировать свою власть в недавно основанной многонациональной и широко раскинувшейся империи. В индуистской традиции священность общественного (то есть кастового) порядка, как правило, затмевала ореол правителя, поэтому Ашока, возможно, полагал, что буддизм повысит престиж монархии. Также стоит отметить, что к моменту воцарения Ашоки империя Маурьев уже разрослась до огромных размеров и приближалась к своим естественным пределам, а следовательно, принятие буддизма, который запрещает захватнические войны и внутреннюю вражду, было весьма своевременным8.

Тем не менее большинство современных историков полагает, что политика Ашоки опиралась на его личную буддистскую веру. Он вырос в мире ожесточенных религиозных споров и обязательств. Его дед отдавал предпочтение джайнизму, а сам Ашока имел и другие варианты, не считая буддизма. Анализируя множество дошедших до нас надписей на скалах и колоннах, созданных в оставшуюся часть его долгого правления, мы можем проследить, как постепенно углублялась его приверженность буддизму, которая начинала оказывать влияние на его политику. В своих эдиктах он давал понять, что его религиозное рвение отчасти объясняется надеждой на спасение в загробной жизни. Почти все монархи, с которыми мы познакомимся на страницах этой книги, гордились своими династиями и родословными, но Ашока не упоминает ни того, ни другого. Он словно “возродился в вере”, потерял интерес к прошлому и счел своим долгом распространение буддистской религии сострадания и ненасилия. Даже несколько тысячелетий спустя, опираясь на эдикты Ашоки, можно составить представление об этом человеке и его вере: “Тщательно продуманные надписи древнеиндийских царей обычно не позволяют судить об их характере. Ашока – исключение из правила. В своих… эдиктах он часто говорит от первого лица и использует характерные для себя оттенки речи, и это не оставляет сомнений в том, что надписи сочинял не вдохновенный литературный призрак, а сам император, и потому в них нашли отражения его идеи, желания и веления, периодически сопровождаемые… откровенностью и самокритикой”9.

Лейтмотивом в эдиктах Ашоки проходит его стремление распространить среди своих подданных истинное буддистское учение (дхарму): “Наперсник богов не считает, что честь или слава способствуют достижению великой цели, за исключением такой чести и славы, к которым он сам стремится: «Пусть ныне и присно народ мой внимает моему поучению о дхарме» и «Пусть подражает моему соблюдению дхармы»”. Ашока создал новую ветвь бюрократического аппарата, чтобы знакомить страну с новой религией и прививать уважение к ней. Он часто путешествовал по своей империи: совершал паломничества по буддистским местам, а также распределял пожертвования и распространял буддистскую веру. Император не сомневался, что он как приверженец истинной веры должен был вести своих подданных в том же направлении. Со временем он стал выполнять воспитательные и связанные с доктриной функции в сообществе и стал использовать их для защиты его единства от “ересей”:

Тем не менее в отличие от многих новообращенных, не говоря уже об императорах-новообращенных, Ашока был терпим к другим верам. Впоследствии это стало нормой для буддистских миссионеров. Стратегия буддизма всегда заключалась в том, чтобы поглощать другие веры, а не завоевывать их в духе иудейского монотеизма. В эдиктах Ашоки подчеркивалась важность взаимного уважения между религиями. Он отмечал, что не только буддизм, но и другие религии проповедовали духовное познание и этичную жизнь. Напористые миссионеры, которые порочили другие веры, причиняли один вред: