Чтение онлайн

Ашока взывал к состраданию, вместо того чтобы проповедовать ограниченный догматический буддизм. Любой поиск высшего духовного просветления покоился на фундаменте этичного поведения в повседневной жизни, основным принципом которого было не вредить другим существам, способным чувствовать. Буддизм не столь разительно отличался от анимистических верований, как иудаизм, христианство и ислам. Буддисты полагали, что от животных и растений человека отличает рациональность, но любая жизнь драгоценна. Во многих эдиктах Ашоки запрещается убивать животных и вырубать леса без нужды. Это отличает буддизм от христианства, в котором считается, что Бог предоставил животный и растительный мир в распоряжение человеку. Эдикты Ашоки соответствуют современным экологическим воззрениям.

Христианство и буддизм, однако, сходились в том, что проповедовали среди людей определенную степень равенства, что противоречило иерархическим порядкам их эпохи. В открытую Ашока не порицал брахманов сильнее, чем Христос – римского императора и устройство еврейского общества. И все же заверения Ашоки в том, что истина и путь к спасению открыты людям из всех каст, были провокационными. В господствующем индуизме четырехкастовая общественная иерархия была создана богами, причем у каждой касты был свой свод правил поведения и свои верования. В так называемом X Большом наскальном эдикте Ашока написал, что истина труднопостижима для всякого,

Последующие поколения буддистов хранили память об Ашоке главным образом во множестве легенд, которые изначально передавались из уст в уста, но затем были записаны. Важнейшей из них была “Ашокавадана”, которая была записана во II веке н. э., но начала оформляться еще при жизни императора. В этой легенде Ашока упрекает своего главного министра:

Во всех священных монархиях существовал разрыв между реальностью политической жизни и высокими религиозными и этическими принципами, которые должен был воплощать и проповедовать священный монарх. Нагляднее всего это демонстрирует контраст между эдиктами Ашоки и “Арт-хашастрой”. Как и во всех религиях спасения, высочайший идеал буддизма состоит в том, чтобы возвыситься над мирским и отринуть его, но среди этих религий буддизм теоретически наименее политизирован и практичен. Тем не менее важно отметить, что в отличие от своего деда Ашока не отрекся от престола и не посвятил последние годы стремлению к духовному просветлению. Чандрагупта на закате жизни обратился к аскетизму в соответствии с идеалом джайнизма. Ашока не отрешился от мира и лично подавал пример буддистского сострадания, пользуясь влиянием, которое ему давали богатство и положение.

Анализ эдиктов и политики Ашоки показывает, что ради достижения своих целей монарху приходилось идти на компромисс. Император не мог ввести полный запрет на убийство животных, но мог защитить некоторые виды и подать хороший пример, став вегетарианцем. Нельзя было отказаться от высшей меры наказания, но можно было ограничить ее применение и установить за ней более строгий контроль. Ни один монарх не мог распустить свою армию и положить конец войнам. И все же Ашока искоренил бездумную агрессию, старался сдерживать насилие и подчеркивал, что самые устойчивые завоевания проистекают из торжества истинной религии. В буддистском фольклоре Ашока стал образцовым императором, или “царем, поворачивающим колесо” (чакравартином). Колесо в буддизме считается великим символом суверенности и висит над императорским дворцом – воображаемым центром мира. В золотой век чакравартин правил всей планетой силой одной дхармы, и его колесо было обито золотом. Ашока, напротив, хотя и был величайшим и несравненным императором, жил не в столь идеальные времена и вынужден был периодически применять силу, чтобы отстаивать дхарму. Его колесо было обито железом, и он правил лишь одной четвертой частью планеты, а именно Индийским субконтинентом. Такой была буддистская вариация на тему вселенской императорской монархии в идеальном и реальном воплощении11.

Колоссальный контраст между Ашокой и Александром Македонским во многих отношениях определил возникшие впоследствии различия между западной и буддистской монархиями, по крайней мере в их идеальных формах. С одной стороны стоял воин, с другой – духовный лидер, воплощающий в себе сострадание. Покойный король Таиланда Пхумипон (1950–2016) во многом продолжал традицию Ашоки словом и делом. На западную традицию военной монархии впоследствии повлияли христианские призывы к смирению и принятие принципа “справедливой войны”. И все же Людовик IX Святой (1226–1270), образцовый христианский монарх, был канонизирован во многом благодаря тому, что снаряжал крестовые походы против неверных. Александр Македонский и Ашока различались не только тем, что один был воином, а другой – человеком мира. Александра можно считать ярчайшим примером героического индивидуализма. Он стремился к триумфу и мечтал прославиться и войти в историю. Буддизм, в основе которого лежит стремление к нирване, напротив, движим желанием скинуть с себя оковы мирской суеты, чтобы более не заботиться о таких пустяках, как репутация и слава. Фундаментом для духовного просветления в буддизме становятся спокойствие и внутренняя гармония. Ашока разделил бы презрение Марка Аврелия к Александру Македонскому. Но буддизм был глубже стоицизма Марка и дарил успокоение куда более широкому кругу людей.

Наследие Ашоки за пределами Индии оказалось более внушительным, чем внутри нее. Династия Маурьев после его смерти просуществовала недолго. Сравнимая по масштабам и мощи империя появилась в Индии лишь в XVI веке, при Великих Моголах. Буддизм на Индийском субконтиненте процветал на протяжении многих столетий. Даже в XI веке монастырские комплексы в Бенгалии и Бихаре по-прежнему входили в число крупнейших буддистских центров в мире. Впоследствии, однако, эти центры были разрушены кочевниками, совершавшими набеги на северо-западную границу государства, и буддизм в Индии постепенно сошел на нет. Несколько веков спустя Джавахарлал Неру провозгласил гандийский принцип ненасилия и суперэтническую духовность частью индийской традиции, восходящей к Ашоке, разместил символы Ашоки на флаге независимой Индии и включил их в официальную геральдику. В эпоху Нарендры Моди призывы Ашоки к самоотречению, религиозной терпимости и отказу от насилия представляются не столь актуальными. Спустя более чем две тысячи лет со времен Ашоки кастовая система по-прежнему оказывает значительное влияние на индийское общество. С некоторыми оговорками Ашоку можно даже сравнить с древнеегипетским фараоном Эхнатоном, который предпринял попытку ввести в Египте монотеизм, но потерпел поражение, столкнувшись с противодействием жреческих элит, а также глубоко укорененными народными обычаями и верованиями12.

Это сравнение, конечно, теряет смысл, если выйти за пределы Индии и посмотреть, сколь огромное влияние буддизм оказал на Восточную и Юго-Восточную Азию. Ашока всячески поддерживал миссионерскую деятельность за пределами собственного царства. По буддистской легенде, именно его сыновья возглавили миссионерские экспедиции, которые обратили в буддизм Шри-Ланку и Мьянму, но миссии Ашоки этим не ограничивались. Впоследствии одна из двух основных ветвей буддизма, так называемая махаяна (“великая колесница”), появилась благодаря решению Ашоки остаться в миру и заниматься миссионерской работой. Со временем эта школа распространила буддизм в Центральной Азии, Китае, Корее и Японии. К XII веку буддизм также начал проникать в Европу и Северную Америку. Современная западная психиатрия и даже нейробиология отдают должное буддистским техникам медитации и стремлению к отстранению и спокойствию, которое лежит в их основе. Так называемый тантрический буддизм возник в Индии в VII веке и затем распространился по Китаю и Японии: в китайском варианте его стали называть чань, в японском – дзэн. Эта ветвь буддизма давала силы и спокойствие последнему поистине великому китайскому императору – Иньчжэню (1723–1735)13.

На английском языке правителей Римской и Китайской империй принято называть императорами. Если же взглянуть на слова из оригинальных языков – латинского и китайского, – различия в природе управления государством в двух этих традициях становятся гораздо более очевидными. Латинским словом imp erat or изначально называли “победоносного военачальника”. Китайское huangdi имело целый ряд сакральных и космологических ассоциаций, в связи с чем правитель Чжэн из династии Цинь взял этот титул, когда объединил Китай в 221 году до н. э. Однако не все римские императоры были военачальниками. Каждый из них играл роль жреца, приносящего жертву имперскому культу. Некоторые китайские правители (почти все основатели династий) вместе с тем были и полководцами. Но большинство монархов – не только представители династии Хань, которая правила с 202 года до н. э. до 220 года н. э., но и позднейшие китайские императоры – были в первую очередь сакральными правителями. Их главная задача заключалась в том, чтобы легитимизировать государственную власть, осуществляя ритуалы и жертвоприношения, которые связывали небеса с землей, а также современное поколение с предками. Знаменитый конфуцианский мыслитель XI века утверждал: “В обители Сына Неба превыше всего стоит ритуал”1.

Это утверждение в общем смысле верно, но есть нюансы. Конфуцианские философы и чиновники хотели, чтобы императоры сосредоточились на ритуалах и предоставили им управление государством. И римские, и китайские императоры теоретически были политическими лидерами. Вся государственная власть узаконивалась и осуществлялась от императорского имени. Но большинство императоров династии Хань играли в политике и правительстве менее активную роль, чем римские монархи. В некоторой степени это было неизбежным следствием того, что некоторые римские императоры наследовали престол именно потому, что их предшественник усыновлял их и назначал наследниками, отдавая должное их политическим и военным талантам. Многие другие захватывали власть в результате военных переворотов и мятежей. В китайской наследственной монархии не было надежды на появление последовательности столь же деятельных и компетентных правителей. В конфуцианской традиции политической философии было принято с подозрением относиться к излишне деспотичным монархам, которые не слушали мудрых советов министров, прошедших подготовку в рамках конфуцианского канона. В даосистской традиции отношение к имперскому активизму было еще более настороженным. Китайский император был намного менее заметен и доступен, чем римский. Так, он жил в Запретном городе, вход в который был закрыт для всех, за исключением небольшого числа избранных. Многие монархи из династии Хань восходили на трон детьми и часто не доживали до взрослого возраста. Некоторые взрослые императоры с готовностью отдавали руководство управлением в руки своих главных министров. Даже добросовестные взрослые императоры из династии Хань обычно выступали в роли арбитров при возникновении разногласий между советниками, а не в роли инициаторов политики. С другой стороны, последние десятилетия правления династии Хань показали, что в отсутствие взрослого императора, который либо правил сам, либо оказывал полную поддержку компетентному главному министру, эффективно управлять государством было практически невозможно2.

Империи, о которых говорилось в первых главах, можно в общих чертах вписать в одну генеалогию. Персы продолжали традицию, начатую Саргоном Аккадским. Александр Македонский считал себя наследником Ахеменидов, а сам оказал влияние на империю Маурьев в Индии и на римлян. Пока буддизм не заявил о себе в Китае после падения империи Хань, китайское общество и политика не испытывали на себе существенного влияния извне. В некоторых отношениях Китай был более всего похож на Египет в эпохи Древнего и Среднего царств, то есть на страну с древними и устоявшимися, но самобытными по сути политическими традициями. В Древнем Египте, как в Китае, исконные традиции сакральной местной монархии занимали центральное место в сознании правителей позднейших периодов. По китайским меркам, однако, Египет был маленькой и легкой в управлении страной. Почти все его население проживало на равнине в пределах 50 километров от Нила. Даже в эпоху Хань Китай был намного больше и делился на разные регионы горами, реками и лесами. Желтая река, Хуанхэ, была не менее значима для древнекитайского правительства и цивилизации, чем Нил для Египта, но она была куда коварнее, поэтому с ней было тяжелее совладать. Поразительно, что столь огромная страна на протяжении большей части из последних двух тысячелетий оставалась единой. Один современный историк по праву называет это “политическим чудом Китайской империи”. Многие ключевые элементы, без которых это чудо просто не могло бы произойти, уже существовали, по крайней мере в зачаточном состоянии, в эпоху Хань. В их число входили сакральная монархия, господствующая идеология, в соответствии с которой империя (“вся Поднебесная”) считалась единственным легитимным государственным образованием, а также растущая приверженность чиновников этой идеологии, ориентированной на сохранение имперского единства3.