Чтение онлайн

После этого, когда она снова была больна и беременна, Фердинанд в очередной раз вынудил ее вступить в сексуальный контакт. Неудивительно, что отношения королевской четы были не слишком теплыми. Братья Марии Каролины поддерживали ее, но полагали, что сохранение австрийского влияния в Южной Италии важнее, чем чувства сестры31.

Младшая из дочерей императрицы, Мария Антония (Мария-Антуанетта), стала трофеем в разработанной матерью стратегии по укреплению союза Габсбургов и Бурбонов через брак. Когда в 1770 году Мария-Антуанетта вышла замуж за пятнадцатилетнего наследника французского престола, будущего Людовика XVI, ей было пятнадцать с половиной лет. Поскольку мать и бабка Людовика уже умерли, она сразу заняла самое высокое положение среди женщин в королевской семье. Четыре года спустя она стала королевой. Молодая принцесса была плохо образована для своей будущей роли, а французский двор представлял собой змеиное гнездо. Он был гораздо пышнее габсбургского двора, и молодой королеве оказалось очень сложно противостоять его многочисленным соблазнам. Когда в 1780-х годах во Франции разразился финансовый кризис, Марию-Антуанетту прозвали Мадам Дефицит. Французская аристократия отличалась большим высокомерием и независимостью, чем австрийская. Многие высшие позиции при дворе из поколения в поколение занимали выходцы из одних и тех же благородных семейств. Мария-Антуанетта сильно оскорбила аристократию, когда перераспределила некоторые из этих позиций между своими друзьями. Прежде всего ее считали представительницей австрийского альянса, который не пользовался поддержкой ни при дворе, ни в обществе. На самом деле она не имела влияния на французскую внешнюю политику и почти не влияла на внутреннюю, пока нервный срыв Людовика в 1787 году не вынудил ее взять на себя более активную роль, и все же восприятие в этом случае было важнее реальности. Как обычно, королеву, которая не пользовалась политической поддержкой, обвинили в сексуальной распущенности. Подпольная порнографическая пресса, которая кормила своих преданных читателей рассказами о любовницах Людовика XV, переключила внимание на Марию-Антуанетту32.

Политическая некомпетентность ее мужа стала гораздо более важной причиной ее падения, чем любая из совершенных ею ошибок. Людовик XVI был неглуп, он был хорошо образован и добросердечен и действовал из лучших побуждений. Он глубоко интересовался историей, был хорошим лингвистом и прекрасно разбирался в международных отношениях. Так, он был подписан на Spectator и Hansard и читал в них стенограммы важнейших дебатов в британском парламенте. К несчастью, по характеру Людовик не подходил на роль короля – и тем более на роль диктатора. Как и императоры династии Мин, он был обременен установками основателя и лучшего представителя династии, который утверждал, что настоящий монарх должен сам быть собственным премьер-министром. В его случае образцом для подражания был Людовик XIV, характер и стиль управления которого давлели над всеми его преемниками. Людовик XVI попытался примерить на себя роль, к которой был не приспособлен, и это негативно сказалось на работе и без того довольно разобщенного и нестабильного французского властного аппарата, что в конце концов привело к его полному параличу. В своих мемуарах, которые стали библией для всех его преемников, Людовик XIV отмечал, что принятие решений порой дается крайне тяжело, но затягивать с ними нельзя: “Бывает так, что нерешительность ведет к отчаянию; посвятив изучению вопроса разумное количество времени, необходимо выносить вердикт”. Из всех наставлений предка это было для Людовика XVI самым сложным. Уклончивость, нерешительность и промедление – опасные всегда – стали его фатальной слабостью, когда разразился кризис и началась революция33.

В эпоху Людовика XVI на долю французского короля выпали суровые испытания. Растущая мощь Британии на западе и России на востоке подрывала французское превосходство в Европе. Французские элиты возлагали вину за относительный упадок на короля, но отвергали меры, необходимые, чтобы его избежать. Решение положить конец соперничеству с Габсбургами и сосредоточить ресурсы на борьбе с растущей британской морской и колониальной державой было мудрым, но непопулярным. Настала пора пересмотреть компромисс между короной и элитами, на котором покоился старый режим, чтобы повысить доходы и рационализировать правительство и законодательство. Но любые шаги в этом направлении объявлялись проявлением деспотизма. Тем не менее положение короля не было безнадежным. Его уместно сравнить с положением российского царя Александра I, когда он размышлял о возможности конституционной реформы и освобождения крестьян. Если бы Александр решился на это, в обществе не нашлось бы ни одной группы, на которую он смог бы опереться, а рисковал бы он не только собственным троном, но и разрушением государства. Консервативные противники реформ могли вполне аргументированно утверждать, что предлагаемые преобразования уничтожат военную мощь России, и вместе с ней страна потеряет свое положение на международной арене и более не будет в безопасности34.

У французского короля было больше пространства для маневров. В его стране существовал многочисленный, грамотный и культурный средний класс. Многие представители родовитой элиты симпатизировали просвещенным реформам. Кроме того, привилегированные члены французского общества не всегда единым фронтом вставали на защиту одних и тех же привилегий. Во французском контексте проведение просвещенных реформ было жизненно необходимо для сохранения военной силы и международного положения страны. Компетентный король, всецело преданный идеям Просвещения, возможно, сумел бы сформировать коалицию для поддержки программы преобразований. Впрочем, вряд ли стоило ожидать, что культурный мир династии Бурбонов и версальский двор дадут Франции такого экстраординарного правителя, как Петр Великий. Вероятно, в такой уникальной и оригинальной личности не было и нужды. Я подозреваю – а такие суждения всегда бывают лишь информированными догадками, – что если бы в 1774 году французский престол унаследовал зять Людовика XVI, Леопольд Тосканский, Великой французской революции, возможно, не было бы вовсе35.

Несомненно, сложно представить, чтобы Леопольд (и многие другие монархи) наломал таких дров, как Людовик XVI в 1789 году. В период кризиса правитель должен быть тверд, уверен и последователен. Принимать решения нужно быстро, под огромным давлением и на основе ненадежных данных. Возможно, свою роль сыграло и то, что Людовик XVI был наименее воинственным из всех Бурбонов. В 1789 году он беспомощно барахтался, не в силах принимать решения сам, но препятствуя любому, кто готов был решительно действовать от его лица. Когда в мае 1789 года состоялось заседание Генеральных штатов, королю следовало взять на себя руководство программой преобразований. Он, однако, остался безучастным, передал инициативу депутатам и позволил трениям между знатью и третьим сословием выйти из-под контроля. В июне после долгих колебаний между реформистами и сторонниками аристократии он занял консервативную позицию. Войска начали стекаться к Парижу. Отставка влиятельного министра финансов Жака Неккера стала поводом к штурму Бастилии, после чего правительство потеряло контроль над ситуацией в столице. Колоссальная популярность Неккера вполне позволяла предсказать такой взрыв негодования. Что характерно, он был отправлен в отставку до того, как большинство частей успело прибыть в Париж. Возможно, это было сделано специально, чтобы загнать короля в угол, поскольку в обществе возникали сомнения в том, что он так и будет придерживаться избранного консервативного курса. Один из самых интересных современных специалистов по истории императорского Китая пишет, что “в моменты кризиса, когда решения необходимо принимать быстро и твердо, многие императоры оказывались совершенно несостоятельными, метались между соперничающими придворными фракциями, действовали беспорядочно и сами приближали гибель династии”. Это точно описывает, какую роль Людовик XVI сыграл в развитии Великой французской революции36.

Революция забрала суверенную власть у монарха, благословенного историей и Богом, и отдала ее народу. Она определила нацию как народ в коллективной политической форме. В революционной идеологии нация приобрела земную святость, хотя связанная с ней риторика и имела религиозный подтекст. На протяжении тысячелетий наследственная сакральная монархия была самой надежной и успешной формой государственного устройства на земле. В Европе XVIII века ее господство было так неоспоримо, что могло восприниматься как должное. После 1789 года ситуация изменилась навсегда. Идеологическая борьба стала ключевым вопросом политики. Консерваторы пытались побороть революционные идеи, не только формулируя контрреволюционные политические принципы, но и подтверждая роль ритуала, зрелища и таинства в легитимизации и популяризации монархии. Монархия XIX века отвергала просвещенную модель правления, воплощенную в фигурах Фридриха II и Иосифа II.

Если принцип суверенитета нации был опасен для всех наследственных монархий, то особенную угрозу он представлял для императоров, которые обычно правили многими народами. Если бы каждый из этих народов вступил в свои права как суверенная нация, это обрекло бы не только монархию, но и саму империю на гибель. Поскольку народ теперь был носителем суверенитета, огромное значение приобрело разделение на “своих” и “чужих”. В мире, состоящем по большей части из империй и многонациональных государств, вполне мог разразиться хаос. В последние десятилетия XIX века европейские правители осознали эту угрозу. В 1890-х годах Федор Мартенс, профессор муждународного права и непременный член Совета МИД Российской империи, написал, что принцип национализма – иными словами, того, что у каждого народа должно быть свое государство, – посеет хаос в Восточной Европе, где господствуют империи. Он был прав. Две мировые войны, геноцид и этническая чистка превратили этот регион в нечто напоминающее западноевропейскую модель системы национальных государств37.

Потенциальная опасность национализма для регионального и мирового порядка не была самоочевидна в риторике Великой французской революции, которая сделала обычное гражданство ключом к членству в нации. Лидеры революции и их последователи были французами, которые упивались специфически французским национализмом и принимали как должное существование французского самосознания, укорененного в истории, языке и культуре. Истоки этого самосознания следовало искать в далеком Средневековье. Жанна д’Арк стала национальной святой, когда прогнала английских мародеров со священной французской земли. В XVIII веке во Франции, по словам одного историка, распространился “культ нации” – la Patrie. Опытный министр иностранных дел Людовика XVI граф де Верженн писал, что “француз, гордый своим именем, считает всю нацию своей семьей и признает свои самозабвенные жертвы своим религиозным долгом перед собратьями. Для него Patrie становится объектом преклонения”. Интеллектуальное и культурное развитие XVIII века в сочетании с вековой ксенофобией сформировали подобный национализм не только во Франции, но и почти во всей Западной Европе. По обе стороны Ла-Манша он целое столетие до начала революции подпитывался периодическими войнами между Францией и Англией. Если демократия стала одной наследницей революции, то национальная вражда – другой. На гребне революционной волны люди готовы были жертвовать собой за идею. Но совсем скоро в очередной раз стало ясно, что большинство людей не спешит умирать за чисто гражданскую нацию, не связанную с этническим и историческим самосознанием. Среди прочего революция непосредственно и незамедлительно привела к тому, что один харизматичный военачальник попытался завоевать Европу во имя французской нации38.

Хаос рождает харизматичных лидеров. В нестабильные времена, когда изменения происходят с головокружительной быстротой, народ часто ищет гарантий у харизматичных лидеров, защитников и проводников. Великая французская революция уничтожила вековые институты и установки, на которых была основана политическая власть. Исчезли обнадеживающие своей стабильностью привычки, обычаи и устои. Революция привела к гражданской войне, террору и конфликтам со всеми остальными европейскими державами. В разразившемся хаосе амбициозные люди получили несравнимо больше шансов, чем в более спокойные времена. В отличие от большинства претендентов на роль харизматичных лидеров, которые появляются в такие эпохи, Наполеон действительно был гением. Он был не просто одним из величайших полководцев в истории – он одержал победу в 61 из 70 своих битв, и это восхищает, – но еще и прозорливым политиком и чрезвычайно эффективным управленцем. Кроме того, он создал и возглавил первоклассный пропагандистский аппарат. Этот аппарат взрастил во французах чувство личной и эмоциональной солидарности с императором, которое отличалось от знакомого им благоговения перед королем. Обычными гражданами, с которыми Наполеон почти ежедневно вступал в контакт, были его солдаты. Для человека, режим которого был основан на военной поддержке и который считал воинскую славу одним из ключевых элементов своей легитимности, отношения с войсками имели первостепенную значимость. Даже некоторые наследственные монархи поддерживали в военных походах дух товарищества, которого двор не видел в мирное время. Образ “маленького капрала”, который продвигал Наполеон, давал ему гораздо больше.

Наполеон был, несомненно, харизматичным лидером в духе Александра Македонского. Он был такой выдающейся личностью и добился таких невероятных успехов, что кажется, будто он был отмечен судьбой, удачей или богами. В соответствии с древнегреческой моделью харизматичных героев он был лидером-воителем. Более интересен и неоднозначен вопрос о том, вписывается ли Наполеон в предложенную Максом Вебером концепцию харизмы, связанную с традицией ветхозаветных пророков. Наполеон – дитя Великой французской революции. В тех частях Европы, которые он завоевал или покорил, были внедрены некоторые революционные принципы. В их число входили свобода выбирать себе карьеру, секуляризация церковной собственности и равенство перед законом. С другой стороны, Наполеон был прагматиком и человеком порядка, а не якобинцем и не доктринером. Управляя Францией, он стремился положить конец идеологическим конфликтам, деполитизировать население и достичь стабильного компромисса между Старым режимом и принципами революции. Харизматичные пророки скорее склонны проповедовать перманентную революцию. Чтобы найти их эквиваленты в современной истории, нужно дождаться Ленина, Муссолини и Гитлера39.

Лидерство – одна из главных тем этой книги. Периодически я ссылаюсь в ней на проведенное Максом Вебером знаменитое различие между традиционным харизматическим и “рациональным” бюрократическим лидерством. Другая важнейшая тема моей книги – наследственная монархия. Наполеон – прекрасный пример харизматичного лидера, который попытался основать королевскую династию. Его второй брак с Марией Луизой Австрийской из династии Габсбургов, впоследствии герцогиней Пармской, – показал, что он искал одобрения у старых европейских династий, но вместе с тем позиционировал себя сверхмонархом – не просто королем, а императором масштаба и образца Древнего Рима. Его пропаганда была полна римских мотивов и символов. Разумеется, главными стимулами Наполеона к основанию династии были его колоссальные личные амбиции и раздутое эго. Свою роль играли и его глубоко консервативные ценности, ориентированные на семью. Тем не менее, значим был и политический расчет. Наследственная монархия оставалась лучшим способом обеспечить его режиму стабильность и долголетие по истечении десятилетия, когда институты разрушались, а лидеры приходили и уходили с умопомрачительной скоростью. Мало кто из французской элиты готов был верно служить Наполеону, пока долгосрочное выживание его режима оставалось под вопросом. Наследственная монархия давала элите гарантию.